Хранитель

Глава 1

Я закончил все скорбные дела и вернулся в бабушкин дом за своей дорожной сумкой. Переодеваться не стал. Мне хотелось быстрее покинуть эту всегда родную, но сегодня вдруг осиротевшую, маленькую комнатку.

Домик был крохотный и иных комнат не имел. Полкомнаты занимала печь, и бабуля спала на ней. Я же, когда приезжал к бабушке на школьные каникулы, спал на широченной лавке возле окна на тюфяке, наполненном высушенным пахуче-душистым разнотравьем.

За домом находился маленький дворик и маленький клочок огорода. Это всё, что осталось от некогда большого участка, который приезжали обрабатывать все мои тётки и дядьки. Город постепенно поглотил бабушкину землю и зажал домик своими зданиями и дорогами.

Я постоял в дверях, осмотрев на прощание скудное убранство покидаемого домика детства, запер на висячий замок входную дверь и стал подниматься по деревянной лесенке, с утра убранной мной от снега, навалившего за ночь. Лесенка выходила прямо на автобусную остановку, куда я и поднялся.

Вдруг кто-то маленький и закутанный в тряпьё стукнулся об мои ноги, пытаясь спуститься к домику.

— Ты куда? — Опешил я, едва устояв на ногах.

Бродяжка вскинула на меня взгляд спрятанных далеко под шалью глаз и что-то невнятно пробурчала.

— Нет там никого, — сказал я, ничего не разобрав.

Она снова посмотрела на меня, и в её глазах блеснули слёзы.

Мы стояли на заснеженной автобусной остановке, переминаясь с ноги на ногу. Морозный снег хрустел под подошвами.

— «И что с ним будет?» — Подумал я. — «Мне он точно пока не нужен. Воевать в открытую за сотку земли в центре города? Хлопнут же! А хочется ещё пожить немного».

— Пошли, — сказал я, спустился снова по лесенке и отпер дверь домика.

— Вот, можешь устраиваться, — сказал я, входя, — а я поехал. Вот ключи.

Я, покачав рукой, погремел тремя ключами, связанных верёвочкой. Никогда не задумывался, почему на ней три ключа, а тут вдруг мелькнула мысль: «Зачем?».

Мелькнула и утонула в ворохе других, более значимых: такси, самолёт, работа.

— Тебя как зовут? — Спросил я.

— Федя Рассвета Карловна, — прозвучало из-под платка глухо, но внятно.

— Как? — Переспросил я.

— Глухой, чоли? — Спросила «Федя Рассвета» хриплым басом.

Я раскрыл рот, поперхнулся слюной и закашлялся.

— Ты мужик, что ли?

— Сам ты… Мужик… Горло морозом перехватило.

Бродяжка ловко раскуталась, развязав узлы платков на животе, и передо мной оказалась старушенция каких-то невообразимо древних лет. Сморщенная лицом и седыми, убранными под платок, волосами. Её маленький носик, оттаивая, шмыгал.

— Здравствуй, Михал Батькович, — сказала она, кланяясь мне до земли. — Извиняй, что не поспела.

Она была так мала ростом, что я подумал: «А как она здесь справится с печью, кастрюлями на полке?»

— Ты сама управишься? — Спросил я, и вдруг понял, что она знает моё имя. — Ты откуда меня знаешь?

— Так… Это… Сызмальства. Бабка я твоя. Двоюродная. Забыл? Давно не виделись.

Я опешил, но звякнул мобильник, и я на него отвлёкся. Такси.

— Не помню… Мне на самолёт надо. Как же ты управишься сама-то? Достанешь, или снять? — Я показал на кастрюли.

Федора Карловна вдруг взлетела над полом и сняла с крючка две железные кружки. Потом подлетела к столу и поставила кружки на белую накрахмаленную скатерть с вышивкой по краю. Всё ещё горячий чайник вылетел из печи сам и стукнулся на стол рядом, выплеснув из носика немного воды. А я медленно осел на лавку, правда, не забыв нащупать её руками.

Мыслей не было. Они в испуге попрятались.

Снова зазвонил мобильник.

— Отменяй такси, возвращай билет на самолёт. Поговорить надо. Быстро не управимся, — сказала Федора Рассвета Карловна.

— «Федорино горе», — всплыло название стишка Корнея Чуковского, часто читаемого мне бабушкой в раннем детстве. Бабушка, кгда читала его, всегда искренне веселясь. И теперь я, вдруг, понял, почему.

— Это не про меня, — насупясь, буркнула Федора.

Я, не раздумывая долго, вышел на улицу и расплатился с таксистом-узбеком, который, удивлённо приняв деньги, спросил:

— Что-то случилось брат?

— Рейс отменили.

— А… Ну давай!

Я вернулся в дом. И раскрыв ноутбук, перенёс дату вылета. Аннулировать билет пока не стал.

— Не пригодится он тебе, — сказала бабушка Федя, уже чистя картошку.

Я постепенно приходил в себя. Морозный воздух и разговор с узбеком вернули меня в реальность.

Снова присев на лавку, я заглянул в придвинутую мне кружку. Обычный бабушкин чай с травами и сушёной малиной. Как я люблю.

— Рассказывай, — сказал я, и отхлебнул горячее питьё. — Кто ты и откуда?

— Я же сказала тебе, — рассмеялась она. — Я твоя двоюродная бабка. Хотя, не… Скорее — троюродная.

Она делала ударение на «троюрОдная», поэтому звучало забавно.

— Сродственники мы, короче. По прадеду твоему. Тот ещё был охальник, царство ему…

— И откель ты нарисовалась «такая», бабушка, — в тон ей спросил я, несколько «юродствуя».

Федора глянула искоса на меня, и снова перевела взгляд на нож и картофелину, и усмехнулась.

— Пришёл в себя, значит. Шутишь. Это хорошо. Крепкий разум. Матрёна Карловна закалила.

И я понял, что отчества… э-э-э… у них… у бабушек… действительно одинаковые. Хотя… Может эта карлица просто мошенница? И притворяется?

— Не обманщица я, — хехекнула гостья. — Тушёнка есть? — Спросила она и открыла в стене за печью небольшую дверку «уличного холодильника». — Есть. Нашенская. Домашняя.

Меня неприятно кольнуло слово «нашенская», произнесённое карлицей так, что по спине пробежал морозец. Но я сдержал свой ещё не полностью сформировавшийся вопрос.

— Не боись, не человечина… Хотя в былые времена… Ох и лютые были денёчки… Да-а-а… Кое у кого имелась и такая. Э-хэ-хэ…

Карлица вывалила половину стеклянной банки тушёнки в чугунный горшок, промыла картошку в воде, порезала на небольшие куски, переложила её туда же, налила чистой воды и поставила посудину в уже разожжённую печь. Ну, как поставила? Горшок сам влетел в печь, и заслонка печи закрылась.

Старушенция залихватски хлопнула в ладоши, пошла в пляс, отбивая подошвами сапог «прощай молодость» ритм, и запела хриплым, ещё не восстановившимся с мороза голосом:

— Раньше были времена, а теперь мгновения…

Она глянула на меня и поперхнулась. Я знал эти «бабушкины» частушки. Русские-народные, блатные-хороводные.

— Извини, милок, забылась.

— Рассказывай, — сказал я грозно.

Мне становилось скучно. Ну, посуда и сама бабка летает и что? Мне-то, какое до всего этого дело? Мне домой надо! На работу! Шеф уже звонил, уточнял про самолёт.

— Ну да, ну да… — засуетилась Федора, пристраиваясь на маленькую табуреточку.

Раньше я думал, что она детская. Ан, не так всё просто в этом доме.

— Я живу там… э-э-э-э… В ином мире. Нет-нет, не в загробном, — отреагировала она на мои, скакнувшие вверх, брови, — а в ином. Другом. Проход в него через «щель». Покажу… Раньше я приходила прямо сюда, а сейчас, когда Матрёна усопла, на это место табу наложено. Покамест она, значится, душу свою отседава не заберёт и домик в хорошие руки не пристроит. А мне с тобой очень поговорить надо было, вот я и прошла от другой «щели» ажно целую автобусную остановку пешком.

Посмотрев на её коротенькие ножки, я понял, что для неё это почти подвиг.

— Да не… Я скорая и сильная. Только мороз нонче крепок. Да ещё ваш ветер с моря… Не люблю его. Вообще, зимой у вас погано.

Она проглотила букву «г» так, что я подумал — «хохлуха».

— Всё верно. От тех краёв мы отошедшие.

— На Украине, что ли, живёшь?

Я удивился. Иной мир? Наверное. Другой он стал сейчас.

— Да что ты, Михась, — она рассмеялась. — До моего мира на паровозе не доедешь и на самолёте не прилетишь. Вот смотри. Отсюда открыть щель можно. Чего кота тянуть за… это самое.

Она достала из-за пазухи металлическую штуковину. Вроде как рукоять шпаги с хитро сплетённой виноградными лозами гардой. В голове всплыло слово «эфес».

Федора вставила руку в него, взявшись за рукоять, и чиркнула по воздуху вдоль белёной стены. Сверху вниз. Воздух развалился на две части, раскрывшись, как занавес, чем-то прижатый снизу и сверху. Вместе с воздухом развалилась и «картинка» стены с вешалкой для кружек и новым календарём на 2021 год, повешенный бабулей заранее.

Из щели «дунуло» теплом, запахом травы и леса, щебетом птиц.

— Пошли, — сказала карлица. — Не бойся.

Она подошла ко мне, приросшему к полу и, взяв за руку, потянула за собой. Я видел всё мутным взором и почти не дышал. В голове зазвенело. Мелькнула мысль:

— «Надо обратиться к врачу с давлением».

— Ничего, Михась. Всё пройдёт, — сказала «бабушка»

— Ведьма, — подумал я и вспомнилась сказка, давным-давно рассказанная бабулей. Там героиня звала похищенного ведьмой мальчика: «Ивасичек! Телесичек!».

«Карлица» потянула меня за руку, и я, не понятно почему, подчинился. На ватных ногах я пересёк «щель», опасаясь споткнуться за нижний край, и оказался в лесу. Терпкий, почти горячий воздух ударил в нос, щебет и гам птиц ворвались в мозг. Сквозь «щель» всё это, видимо, проходило лишь частично.

Здесь, судя по солнцу, пробивающему сквозь кроны деревьев, стоял летний полдень, тогда как у нас «там» было раннее декабрьское утро.

— Посиди, милок, — сказала, легко толкнув меня в грудь левой ладонью, Федора, одновременно придерживая меня правой рукой за левую руку.

Я качнулся и, переступив ногами назад, сел на пенёк.

— Не садись на пенёк. Не ешь пирожок, — пробормотал я и глубоко вздохнул.

— Это не из нашей сказки, — весело засмеялась старушка, и снова прошлась в танце, подбоченясь и притопывая ногами, обутыми, как уже было сказано раньше, в войлочные «сапожки».

Она, явно, была чем-то довольна.

Я же тупо смотрел себе под ноги и видел траву и муравьёв, ползающих вокруг пенька и вползающих в пенёк через какую-то щель.

— «У них там дом», — подумал я и оглянулся на другую «щель», но её там, где мы вошли в этот мир, не было.

Я заволновался. Сердце гулко застучало и голова загудела, как трансформаторная будка.

— Э-э! Милок! Ты куда⁈ — Взволновалась и старушка.

Она подскочила ко мне и, взяв меня своими маленькими ладошками за обе руки в районе пульса, заглянула мне в глаза.

— Смотри на меня! — Приказала она. — Мне в глаза!

Я посмотрел в её тёмные глаза и отключился.

Через несколько минут мы шли по откуда-то взявшейся тропинке. Федора что-то напевала типа: тра-ля-ля, и бежала впереди меня. Я уже полностью пришёл в себя, осмотрел лес, дышал ровно и глубоко, контролируя, по рекомендации Федоры, вдох-выдох.

— Тут не очень далеко, — в который уже раз повторяла она. — Можно было бы и в деревню сразу войти, но откачивать тебя прилюдно… Больно срамно. Такой богатырь и вдруг… хе-хе-хе… Тавось… — Она захихикала, а я почему-то покраснел.

— Какой я тебе богатырь? — Прошептал я.

— Самый взаправдашний, — прохрипела Федора.

Похоже, хриплость голоса у неё была натуральной. Звучало откровенно жутковато, но я уже, кхм, пообвыкся.

Вскоре, и вправду, появилась деревня из лачуг, похожих на землянкт, а за ней поля с какой-то созревшей зерновой порослью, похожей на овёс. Хотя… В своей жизни, кроме кукурузы и сои, зерновых культур я не видел. Растущими и вызревшими. Хотя, кажется, соя не зерновая, а бобовая культура. А расстояние для моих близоруких глаз слишком большое. Да и бог с ним…

В центре деревни стояло высокое деревянное сооружение, похожее на «амбар», покрытое соломой. Возле него собрались жители, все такого же невысокого роста, как и Федора.

— Это всё твои родичи. Здесь твой дом, Михась, — сказала Федора.

— Ещё бы понять, где это — «здесь»?

— Никто этого не знает. Поговори с Феофаном. Он здесь старейший. Вот возьми, — сказала старушка и передала мне «эфес». — Когда захочешь домой, просто представь место и сделай щель. Ну, ты видел, как… А меня увидеть захочешь, просто подумай, и я приду. Вон моя изба.

Она махнула рукой, но куда, я так и не понял, потому что смотрел на подходящего ко мне старца.

Подошедший ко мне, чуть склонил в приветствии голову, и, взяв меня за руку, повёл в «амбар», откинув рогожу, закрывавшую очень низкий, но широкий дверной проём.

Это оказался действительно, «амбар», или какое-то очень похожее на него место, потому что в самом центре лежала куча зерна, а по стенам стояли заполненные явно им же, мешки, Ну и пахло, соответственно, — зерном.

— Это пшеница. Остатки прошлогодние. Хороший был год. Да и этот, тоже. Грех пенять.

Феофан из нескольких мешков соорудил нечто похожее на кресло, и осторожно уселся, предложив мне рукой повторить.

Я сложил и себе сиденье, но без «спинки».

— Не лопнут? — Спросил я.

— Крепкие, — успокоил старец.

Я уселся. Он смотрел на меня спокойно и уверенно.

— Ты уже многое понял, Микаэль, но хочу сказать тебе главное. Мы не хотим, чтобы ты менял свою жизнь. Единственное, что мы просим, — остаться жить в том старом домике. Он, конечно, кажется тебе маленьким и неуютным, но это не совсем так. И главное — взять себе силу Матрёны Карловны. Сила не так велика, как у нас, ведь она жила в вашем мире, но и её жаль просто рассеять. Грядут тяжёлые времена. Они всегда наступают, как бы мы ни старались. И никто не знает почему. Да и тебе с этой силой будет легче жить. Вот увидишь. Ты не пожалеешь.

— А что это за сила? Колдовство, что ли? — Спросил я, примерно об этом думая, когда шёл по лесной тропинке. — Жаб есть или варить не надо будет? Или чего пострашнее делать?

— Мы не едим, — серьёзно сказал старец. — Всяк по-своему жаб использует. Кто-то для дурману колдовского лижет жаб, кто и в правду варит для зелий всяких. Хочешь — попробуй. Сам вскоре поймёшь, что тебе надо. Когда силу почуешь… Матрёна добрая была. Да ведь ты и сам знаешь. Она тебе пра-пра бабкой была. В ту вашу войну почти всю твою родню побило, как мы не старались отвести от них пули и снаряды. Никак не хотели они беречься. Что мужи, что девки. Вот и осталась Матрёна сначала с твоими батькой на руках, а потом и с тобой, когда и твои родители на этом… на «самолёте» погибли. Сила, вишь, не ко всякому идёт. Пыталась Матрёна поделиться с твоим батькой, ан нет. Не принял её Николя.

— А я приму? — Усмехнулся я.

— Не знаю, — развёл руками старец, — Но пробовать надо. Ты, кстати, убери стилет куда подальше, а то машешь им, как… Уворачиваться устал.

Я заметил, что держу «эфес» за рукоять. Очень удобная штука, оказалась. Даже, если как кастет использовать, мало не покажется.

— Это, между прочим, сильное оружие. Осторожнее с ним.

Старик снял свой, как он его назвал, стилет с шейного шнурка и, вставив в него руку, провёл по нему ладонью, и эфес исчез.

— Он может быть невидимым. Просто подумай и всё. Это, как железная перчатка. Очень усиливает удар. Можно камни дробить, или с великанами драться. Каменными големами, троллями. Со всеми, у кого броня, или кости крепче твоих. Тут показать не на чем. Его можно ещё брать вот так.

Стилет снова появился на руке Феофана, и я увидел, что он держит его пальцами открытой ладони. Типа — «медвежья лапа».

— И он работает даже без дополнительной силы. Он и есть сила. Просто, как амулет. Не потеряй его. Такой сейчас сложно сделать. Многое мы утратили по странению с предками. Это Матрёнин, который ей передавали оп материнской линии от праматери нашей. Ну, что, попробуем?

— Что попробуем? — спросил я задумавшись.

— Силу попробуешь принять?

— А как это? — Спросил я.

— Тебе надо вернуться в дом. Сила в нём. Заснёшь, проснёшься. И всё.

— И как я узнаю?

— Узнаешь, — усмехнулся старец.

— Но там многие на тот клочок земли претендуют… Ко мне за неделю пять раз подходили.

— Твой дом — твоя крепость. И не только твоя, но и наша. Ты потом поймёшь. Таких мест немного в вашем мире осталось. Совсем немного.

Мы ещё посидели.

— Ты в любом случае приходи. Даже если не получится силу принять. Просто так приходи. Я покажу тебе здешний Матрёнин дом. С того придётся съехать, ежели тебя дом не примет. А здесь тебе всегда рады.

— Я ем очень много, — буркнул я и развёл руками. — Не прокормите.

— Кто много есть, тот хорошо работает, — засмеялся старик. — Обязательно приходи.

У меня не было своего жилья. Проживал в съёмном. И от того, что у меня вдруг оказалось своё, хоть и в непонятно каком мире, мне стало очень легко и радостно. Я улыбнулся и поднялся.

— Ну, что? Я пошёл?

— Ступай. Но, приходи.

Я чуть шагнул вперёд, осторожно провел стилетом сверху вниз и мир в этом месте распался. Края щели разошлись почти в окружность, раскрыв скромное убранство бабушкиного жилища и я шагнул «домой».