Хранитель

Глава 10

Мишка шёл домой понурый. Первый школьный день разочаровал. Девчонка, в которую он был влюблён весь первый класс переехала, и в эту школу ходить не будет. День померк, несмотря на продолжающее светить и греть солнце. Портфель колотил по правой ноге металлическими уголками. В кармане погромыхивал спичками коробок.

Мишка смачно сплюнул сквозь зубы и вдруг вспомнил, что видел, куда пацаны, пятиклассники Олег и Генка спрятали недокуренную сигару. Уроки у пятиклассников ещё продолжались, а Мишка уже был свободен.

Резко свернув в сторону теплового коллектора, он, оглядевшись, пронырнул в дыру и очутился внутри бетонной низкой конструкции. Это был штаб больших пацанов, и малышню, типа Мишани, сюда не допускали, но вчера его сюда привёл Олег, как он сказал: «перекурить» и Мишке даже позволили один раз втянуть в себя дым дорогущей, по пацанским меркам, сигары. Восемьдесят копеек — это, считай, три полноценных обеда в школьной столовой. Вот на троих «взрослые» пацаны и скинулись.

Мишка вдыхать отраву не стал, так как не курил, но так тогда и не разглядел обёрнутую золотистой ленточкой коричневую табачную штуковину. Его, как художника, влекла сама форма необычного предмета. Папиросы и сигареты он видел не раз, а кубинские сигары появились в магазинах недавно: короткие по восемьдесят копеек, а длинные по рубль двадцать.

Взяв положенный друзьями на железный уголок окурок сигары, он стал его разглядывать. Усевшись на камень, он вытянул ноги и случайно ткнул ногой по деревянной доске, служившей когда-то «опалубкой» для формовки бетонного блока. За доской что-то стукнуло и край доски сильно оттопырился. Оттянув доску за край, Мишка вытаращил глаза. В тайнике лежало нечто плоское и квадратное, завёрнутое, в тряпку.

— «Книга», — подумал пацан и вытащил клад.

Развернув тряпицу, Мишка увидел икону в золотом, как от понял сразу, окладе. Тёмный женский лик едва угадывался, но Мишка и не стал в него вглядываться.

— «Отнесу бабушке», — мелькнула мысль.

Снова завернув добычу и сунув её в портфель, Мишка выглянул из дыры, быстро выскочил из неё, и, как ни в чём не бывало, пошёл по тротуару наверх к своему дому. Путь домой у Мишани был крутым, потому, что он жил в самом верхнем доме этого Владивостокского микрорайона, называемого в простонародье «Минным Городком».

Особенно он «любил» длиннющую лестницу в восемьдесят шесть ступенек. На этой лестнице он выучился считать до ста ещё в пятилетнем возрасте. Тогда он не мог осилить её без помощи родителей, сейчас же взбегал наверх легко, даже с тяжёлым портфелем. Мишке было девять с половиной лет.

Бабушка приехала к ним в конце лета вместе с гостившим в деревне Мишкой и задержалась, как она говорила, на «пару дней». «Пара дней» затянулась на пару недель, но Мишка и его родители были совершенно не против. Особенно Мишка.

Бабушка постоянно жила со своим старшим сыном, Мишкиным дядей и его двумя сыновьями, и Мишку видела только летом, потому баловала его больше, чем его двоюродных братьев. И это Мишке нравилось.

Мишка, как увидел икону, сразу вспомнил про бабушку, потому что она была человеком, как он понимал, верующим, хоть это и не было принято в шестидесятые годы двадцатого века в Советском Союзе, и совсем недавно рассказывала ему про «Потоп» и другие «ветхозаветные» ужасы. Эти «сказки», как он их называл, были пострашнее, просмотренного им в прошлом году «Вия».

Мишка редко видел, чтобы бабушка молилась. Она молилась тайно на маленькую потрёпанную библию, потому, что иконки у неё не было. Вот поэтому Мишка и схватил икону, не думая о том, что он ворует у «корешей», и о возможных последствиях своего поступка.

Добравшись до дома, Мишка немного поиграл во дворе в классики с такими же, как и он по возрасту девчонками, пока на улицу не вышла бабушка и не позвала его обедать. Про икону он вспомнил только тогда, когда раскрыл портфель, чтобы делать уроки.

Мишка любил делать уроки с бабушкой. Она была не очень грамотной и для неё любые каракули Мишки, были верхом каллиграфии. Родители, приходившие с работы, поздно, домашнее задание не проверяли.

— Бабушка, смотри, что я нашёл, — воскликнул Мишка, вытаскивая икону.

Харитина Семёновна развернула тряпицу, перекрестилась и схватила этой же рукой Мишку за ухо.

— Ты где спёр, паршивец, такую красоту? — Спросила она.

— Ай! — Закричал мишка. — Да ей богу, не пёр! Ай! Нашёл я в трубах под камнем.

— Каких таких трубах⁈

— У школы. Ай! Отпусти!

— Пошли покажешь!

— Это у самой школы, ты потом не поднимешься оттуда.

Бабушка была старенькой и от вокзала её везли на такси, потому, что от конечной остановки трамвая на «Баляева» в сопку было «переть» с километр. Да и здесь по району она ходила только до гастронома, расположенного на том же уровне. Владивостокские сопки были для всех приезжих Мишкиных родственников большой проблемой.

— Нашёл, говоришь? Значит, кто-то спёр и спрятал. Надо покласть на место, — сказала бабушка, отпуская ухо и снова крестясь.

— Она вмурованная была в бетонный блок, — заплакал Мишка. — Куда её класть?

— Красота какая! Спаси и сохрани, Святая Дева Мария! Оклад-то… Золото поди⁈ Свят-свят!

Оклад сиял в лучах заходящего солнца, прямиком бьющего в единственное окно маленькой квартирки.

— Ай, что Васенька скажет⁈ — Запричитала бабушка.

— Не говори ему, не показывай, — заканючил Мишаня, понимая только сейчас на какую круговерть событий он себя обрёк. Отец приходил с работы поздно, мог и ночью отправить его «отнести туда, где взял». И почему взрослые такие?

Но бабушка была доброй и, поверив внучку, корить его больше не стала, а положила драгоценность в чемодан, и вскоре увезла её в город Иман.

Прошло время, Мишаня вырос в Михаила, а бабушкин век закончился. И икона по завещанию вернулась назад к нему.

Держа в руках тяжёлую доску, обмотанную той же самой «тряпицей», на деле оказавшейся обрывком какого-то плотного шёлкового церковного одеяния с вышитыми золотом крестами и старославянскими буквами, Михаил не знал, что с ней делать.

Человеком он был не верующим, «комсомольцем и спортсменом». Жил с такими же далёкими от религии родителями, и на стену вешать её он никак не хотел. Продавать не хотел тоже, хотя предполагал, что стоить она должна прилично.

Мявкнул самодельный дверной звонок.

Подойдя к двери, Мишка глянул в дверной глазок и увидел Валерку, одноклассника и соседа, державшего в руках конверт с пластинкой.

Валерка «меломанил» и понемногу «фарцовал», поэтому ходил весь в «джинсе» с головы до пят. Их общий друг и сосед по дому Славка говорил, что «Валерка кручёный, как свинячий х*й» и был очень недалёк от истины.

Соседей не выбирают, и Мишка со вздохом отворил дверь, готовясь слушать бесконечные хвастливый трёп. У Валерки, по его словам, всегда всё было самое лучшее.

— «Даже дерьмо», — подумал Мишка и рассмеялся.

Валерка был на год старше его и старался доминировать. Мишке это не нравилось, и они часто дрались. Сейчас огонь соперничества вышел на новый уровень, уровень попсы и моды.

Мишка не стремился «соответствовать» новым веяниям, но постоянно «подзуживаемый» Валеркой «заводился», и был вынужден «подтягиваться под стандарты» моды.

— Ты глянь, что у меня есть! — С порога начал «друг». — Новая группа Яна Гиллана.

— Не люблю Гиллана. У меня новый «Рэйнбоу» «Лонг Лайф Рокнрол».

— А, херня! Мне не нравится Дио, — сказал Валерка, но глаза его заблестели.

Мишка помнил, как Валерка «усерался», доказывая ему год назад, когда только начинал «меломанить», что Рэйнбоу — это класс. А ведь Дио пел там с самого начала.

— Махнёмся? — Сказал Валерка.

— Махнёмся. До утра.

— О! А это что у тебя? — Спросил Валерка, увидев край оклада. — Икона, что ли⁈ Да ты офигел, Чижов! Это же подстатейный бизнес. Ценности старины. Спекуляция в особо крупных… От двух до семи лет с конфискацией имущества.

— Кто бы говорил! — Не выдержал Мишка.

— Я — в рамках штрафа. Дай посмотреть, — сказал он и отдёрнул шёлковую ткань когда-то красного цвета, полностью раскрыв икону. — Бля-я-я! Ты, Чиж, точно ох**л!

Мишке не хотелось рассказывать историю иконы, и он молчал, хотя язык и чесался. А с другой стороны, его тешило самолюбие, что он хоть в чём-то «переплюнул» такого ухаря, как его «дружбан».

Валерка хотел схватить икону руками, но Мишка крикнул: «Стой! Руками не трогать!», а потом завернул драгоценность в тряпицу и положил в выдвижной ящик «стенки» производства Иманской фабрики.

Они ещё болтали о чём-то, включили «Гиллана» на запись, но Мишка не мог дождаться ухода «друга». Ему показалось, что солнечные лучи высветили какую-то щель в деревянной основе иконы.

Едва выпроводив Валерку, Мишка снова достал наследство и стал разглядывать её нижний торец, но ничего необычного не видел. Достав большую отцовскую лупу, через которую тот разглядывал радиосхемы, и «цыганскую» швейную иглу, Мишка положил икону на подоконник и присел рядом на табуретку.

Покрутив доску и так, и эдак, он увидел едва заметный, тоньше волосинки, прочерк. Найдя его кончиком иглы, Мишка провёл ею по всей линии, и оказалось, что она имеет два излома к краю, как буква «п» с широкой верхней планкой. С обратной стороны основы была точно такая же линия.

— «Тайник! Это крышка!», — подумал он и стал судорожно дёргать и толкать её, но все было тщетно.

Помучившись какое-то время, он уселся на тахту и стал молча смотреть на икону.

Одна сторона диска закончилась. Мишка встал и, нажав на магнитофоне кнопку паузы, приостановил запись. Потом, перевернув диск и положив обратно на проигрыватель, нажал на кнопку пуск. Рычаг иголки медленно встал над диском и опустился.

— «Кнопка!», — подумал Мишка. — «Рычаг! Ищем кнопку!».

Методом «научного тыка», как говаривал иногда отец, Мишка кнопку нашёл, и коробочка раскрылась. Это были не кнопки, а тонкие бронзовые спицы, замаскированные под гвоздики оклада. Они легко выходили до упора, и «крышка» выдвигалась.

Сама изогнутая «крышка» являла собой икону какого-то воина с каплевидным щитом и палицей, а внутри тайника, в углублении, вырезанном по его форме, лежал бронзовый или золотой восьмиконечный равносторонний крест с завитушками в виде веток плюща, колечком и продетой сквозь него красной шёлковой ленточкой.

— «Орден», — подумал Мишка. — «Орден плюща!» — вспомнил он, где-то прочитанную или слышанную фразу.

Что она обозначает, он не помнил. Руки сами взяли крест, расправили ленту и надели на шею.

Утром прибежал Валерка и они обменялись дисками.

— Покажи икону, — попросил «Грек».

— Нету уже, — соврал Мишка.

— Вот ты… — разочарованно сказал кореш.

— Такие вещи долго хранить дома нельзя. Вынесут.

— Хрена ты… Делец… А, деньги, значит, не вынесут.

— Денег значительно меньше, чем она стоит. Чуть-чуть навару-то.

— Познакомишь с людьми?

— Нет, — покачал головой Мишка. — В школу пошли!

На следующий день, когда он был на тренировке, а родители на работе, их квартиру «вынесли», но ничего, кроме иконы не взяли.

— «Не поверил, значит, мне Валерка», — думал Мишка. — «Вот, сука ушлая».

— Вы, Чижов, крест-то снимите, чай не в храме, а на медкомиссии КГБ, — буркнула военврач.

— Это медальон, — весело сказал Мишка. — На счастье.

— Тем более, положите его с вещами.

— А можно я его оставлю? — Попросил Чижов.

— Оставляйте, — вдруг разрешила врачиха и сильно удивила этим медсестру. — На что жалуетесь?

— Вроде здоров.

— Почему неуверенность в голосе?

— Здоров, Марья Сергеевна! — Бодро доложил Мишка.

— Мы с вами знакомы? — Удивилась военврач.

— Никак нет, случайно услышал имя и отчество.

— А звание моё, случайно, не расслышали, товарищ лейтенант?

— Так точно, расслышал, товарищ полковник медицинской службы.

— Хороший мальчик, — сказала Марья Семёновна, проходившему мимо, как бы случайно, куратору.

— Все свободны! Приготовиться к отбою! Чижов, остаться!

Измождённые курсанты вышли из класса самоподготовки.

— Присаживайся, курсант.

— Разрешите постоять, товарищ майор. Устал сидеть.

— Стой. Вольно. А я посижу, набегался.

Майор внимательно смотрел на Михаила, откинувшись на спинку стула. Лейтенант стоял перед ним сжимая и разжимая «булки».

— Ты так казённое бельё сотрёшь, — пошутил куратор. — Мы писали, мы писали наши «булочки» устали?

— Так точно, товарищ майор.

— Ты как это делаешь?

— Что именно, товарищ майор? Булками?

— Михал Василич, вы тут под видеокамерами двадцать четыре часа и за каждым из вас ведётся наблюдение и… И так далее. Наши аналитики считают, что ты пользуешься гипнотическим воздействием на курсантов и преподавателей.

— Прям-таки гипнотическим? — Рассмеялся Мишка.

— Ты, если не перестанешь сейчас чудить и не сознаешься, уедешь в институт… В наш научно-исследовательский институт… И там сгинешь. Для разведки сгинешь, а науку продвинешь. Наверное.

— А если сознаюсь?

— Будем разговаривать, а там посмотрим, куда тебя. Протеже у тебя мощный, сгинуть не даст. Он сам-то знает?

Мишка Чижов почесал челюсть, слегка пострадавшую сегодня в боксёрских поединках без перчаток и, с явной неохотой, не ответив на последний вопрос, сказал:

— Есть немного.

— Что: «есть немного»?

— Я не знаю, как у меня это получается. Я прошу, и они делают. Так с детства было, а как повзрослей стал, так вообще.

— Колдун, что ли?

— Нет. В роду никто не баловался.

— А с девками?

— С ними вообще беда… — Вздохнул Мишка.

— И раздеться можешь заставить?

— Не-е-е… Сразу нет. Это если только о-о-о-чень сильно захочу.

— Силён ты, брат.

Майор спокойно смотрел на Михаила, как будто видел таких, как он не однократно.

— Со своими желаниями здесь поосторожней, — сказал он.

— Да я и так…

— Марью Семёновну, как подменили, такая душка…

— А была? — Спросил курсант.

Куратор махнул рукой.

— Процентов пятьдесят «рубила» на отборе сразу и потом процентов по двадцать на промежуточных, а сейчас все прошли. Кто после тебя шёл. Ты назад откатить можешь? А то наберём дохляков. Или дебилов…

— Марью Семёновну «откатить»?

— Да!

— Нет проблем.

— Если сможешь контролировать себя, останешься здесь, не сможешь, — переведём.

— К кроликам? — Спросил курсант.

— К каким кроликам?

— Подопытным.

— Нет, — куратор ухмыльнулся, — на кроликов те крокодилы, к которым отправим, мало похожи.