Художник

Фетишизм

Отражение в зеркале в массивной, резной деревянной раме, что стоит в углу комнаты, ей будто бы и не принадлежит. Она смотрит на свои острые выпирающие ключицы, на бледную полоску шрама, выступающую со спины на плечо, на небольшую грудь и узковатые бедра. Она похожа на привидение. Несуразное бледное привидение.

Взглядом цепляется за бретельку черного белья. Украшенное кружевом и мелкими металлическими аксессуарами, оно разительно отличается от того, к какому она привыкла. В нём — и в этом жутком поясе для чулок — она выглядит иначе. Как другой человек.

Аманда нервно сглатывает и не решается ни продолжить смотреть в зеркало, ни обернуться. Ей не хочется утонуть ни в царящем в комнате полумраке, ни в кошмарных глазах стоящего позади чудовища. Она не чувствует, но слышит его размеренное дыхание и шорох одежды. Другой одежды.

Почему она согласилась? Он не тащил её сюда силой, не заставлял надевать это на себя, не он принудил её поддаться его… желаниям. Аманда сделала это всё по собственной воле, и теперь не может понять, откуда в ней самой подобные стремления. Она говорит себе, что ей не нравится.

Прикосновение мягкой, гладкой ткани к шее заставляет её вздрогнуть — чудовище ведет ладонью вверх по коже и касается пальцами губ. Перчатки. Она чувствует горько-сладкий привкус уже знакомых таблеток. Их хочется выплюнуть, но вместо этого она пытается укусить его за руку. Безуспешно.

— Дорогая, прекрати строить из себя дикое животное, — его голос тихий и спокойный, он словно и не замечает её слабых попыток показать характер. — Мы оба знаем, что это всего лишь ложь. Маленькая игра, за которой ты пытаешься спрятать свои ощущения.

Его спокойствие выводит из себя. У неё так не получается. Она стоит перед ним, — обнаженная морально и физически — и знает, что он догадывается о каждой её мысли. Даже о тех, в каких она боится признаться самой себе.

Аманда делает короткий шаг назад, стоит только чудовищу обойти её вокруг и заслонить собой зеркало. Она удивленно приоткрывает губы, когда он опускается перед ней на колени и касается её лодыжки. Не понимает.

— Ты что, фетишист? — спрашивает, подрагивая всем телом. Даже сейчас, надевая на неё чулки, он смотрит ей в глаза. Гипнотизирует.

Только спустя пару коротких мгновений она понимает, что забыла выругаться. У неё не осталось слов — ни ругательств, ни каких-либо других.

— Я эстет, — ухмыляется он, когда пристегивает тонкую ткань к поясу. — А ты всегда должна быть готовой к представлению. Ты не можешь творить в чём попало.

Какая разница, в чём она станет убивать людей? Аманда не может представить себя в том лесу, где погиб Марк, в красивом вечернем платье наподобие того, что лежит на соседнем стуле. Черное, с пышной юбкой оно тут и там украшено мелким кружевом и небольшими металлическими пряжками — точно такими же, как на белье. В таком можно помереть раньше жертвы.

Чувствуя, как отвратительное чудовище скользит руками по её бедрам, она закусывает губу. Что за мысли? Она не станет больше убивать людей. Глаза Марка и Саманты до сих пор приходят к ней во снах, она помнит как они сияли, но всё ещё говорит себе, что сумеет остановиться. Этот урод всё ещё жив, его она не убила, — он отделался точно таким же шрамом на левой ладони, какой сам когда-то ей оставил, — а это значит, что у неё ещё есть шанс. Правда?

Принятые стимуляторы дают о себе знать. Аманде становится жарко, она чувствует, как туман медленно заволакивает сознание и думать об одноклассниках уже вовсе не хочется. Хочется вдохнуть поглубже и заглянуть в горящие карие глаза чудовища.

Не стоит.

— Какая тебе разница, в чём я хожу? — её сопротивление напоминает глупый, дешевый спектакль, поставленный разве что ради неё самой. Что она пытается доказать? И кому? — Я всё равно сниму это всё, как только окажусь от тебя подальше.

Он поднимается на ноги, смотрит на неё с явной насмешкой. Не верит. Аманда уже не удивляется — в какой-то момент она сама перестала себе верить. Её мысли судорожно мечутся от одного к другому, она не может сосредоточиться и четко осознает лишь одно: она тонет. В собственных мыслях, в его отвратительных глазах.

Своей закованной в белую тканевую — это атлас? — перчатку ладонью он берет её за подбородок и склоняется к ней. Она замечает покрывающие радужку мелкие точки в его глазах, замечает яркий блеск. Не может у обычного человека быть таких глаз, она уверена, что её чудовище — не человек.

Её. Аманду коробит.

— Ты слишком дурного о себе мнения, дорогая, — у неё нет ни шанса отвести от него взгляд, нет ни шанса прекратить вслушиваться в его хриплый, шелестящий голос. — Ты меня не ослушаешься. И уж тем более не окажешься где-нибудь от меня подальше. Ты ведь знаешь, чем заканчивается твоё непослушание? Настоящее — вовсе не тем, что так тебе нравится.

— Мне не нравится! — она повышает голос и пытается вырваться. Ей правда не нравится — не нравится собственная реакция на боль и на то, как ведёт себя с ней эта поганая тварь.

Реагирует он намного быстрее. Смещает ладонь на шею и едва не поднимает Аманду над полом, заставляя задыхаться от нехватки воздуха и боли. Она кашляет и чувствует, как её накрывает чувство дежавю. Она уверена, будто знает, что будет дальше.

Грош цена её уверенности и знаниям. Чудовище играет только по своим правилам, и рывком прижимает её к стене — ударом из легких вышибает остатки воздуха. Перед глазами медленно темнеет, она хрипит в попытках вдохнуть, но не может. Кажется, что на этот раз она точно задохнется.

Он отпускает её лишь в последний момент. Жадно хватая ртом воздух, Аманда едва не стонет. От режущей легкие боли, от прилива адреналина. А ещё ей хочется стонать от разочарования. Чувствуя нарастающее напряжение в нижней части живота, она понимает, что проигрывает.

Снова и снова.

— Нравится, — шепчет он ей на ухо. — Я не сделал ровным счётом ничего, но тебе уже нравится.

От его тяжелого — издевательского — смеха хочется спрятаться, но ей некуда. Она может лишь поджимать губы и смотреть. Смотреть за ним, смотреть за тем, как меняется её жизнь и пытаться понять, действительно ли ей это нравится.

Нет. Да. Да. Да . Неважно, придется ли ради этого носить платья.

Оказывается, что в платье она смотрится не так и плохо. Аманда несколько раз крутится перед зеркалом под пристальным взглядом чудовища и думает, что сумеет с этим смириться. Ей нравится как туго затянутый корсет сдавливает грудную клетку, нравится чувствовать легкий недостаток кислорода. Очень похожий на тот, который совсем недавно провоцирует вовсе не платье.

Она всё-таки стонет от разочарования. Этот урод ошибается, когда говорит, что она строит из себя дикое животное. Нет, она животное и есть. Только животные бездумно поддаются инстинктам.

— Надевай, — он пододвигает к ней пару туфель на высоком каблуке.

На них Аманда смотрит с неподдельным возмущением. Такие же черные, громоздкие, они наверняка будут ощущаться на ногах как два булыжника, тянущих её на самое дно.

Если только она уже не на дне.

— Сам надевай, если тебе так надо, — она пинает одну из туфель ногой. — Я на таких ходить не умею.

— Так научись, — на этот раз его слова звучат как приказ — уверенный и беспрекословный. Отзываются дрожью вдоль позвоночника и лизнувшим спину холодом.

И она понимает, что научится. У неё нет выбора — она и не хочет его делать.

Кое-как застегнув тяжелые пряжки на ремешках, Аманда выпрямляется и чувствует себя не в своей тарелке. Окружающий мир словно смещается, и она не знает, заслуга это туфель или принятых таблеток. Всё вокруг вдруг кажется ярче, и даже темно-бордовый пиджак чудовища смотрится иначе.

Ей хочется к нему прикоснуться.

— Черт, — она ругается, когда понимает, что на каждый её неустойчивый шаг вперёд чудовище делает шаг назад. — Тебе что, нравится над людьми издеваться, ублюдок?

— Придержи язык, дорогая, — от его улыбки у неё сводит зубы. Точно нравится. — С такими манерами тебя не спасёт никакое платье.

Убийца, садист и фетишист, да ещё и чудовище к тому же. Аманда не понимает, отчего её так тянет к этому существу. Ей хочется ненавидеть его всем своим естеством, хочется разбить зеркало и вонзить в его сердце один из осколков. Хочется разорвать его на части. И одновременно с этим ей хочется, чтобы он вновь взглянул на неё с пониманием, прочитал её разномастные мысли, заставил её дрожать от своих прикосновений.

Он уже пятый год затмевает собой весь остальной мир. И дело тут вовсе не в стимуляторах, не в его паскудном характере. Дело в ней самой.

Под конец ноги её всё-таки подводят — подкашиваются. И на колени она падает безо всяких изящности и манерности, о каких всегда так заботится чудовище.

— Ценю твои стремления, но ты торопишь события, — он ставит её обратно на ноги — болезненно хватает за волосы и тянет на себя.

Её дыхание предательски тяжелеет, сбивается. Аманде дорогого стоит заткнуться и не позволить себе стонать. Он не должен слышать, как она реагирует. Ей не хочется доставлять ему удовольствие.

Хочется.

— Ты ещё не готова.

— Да что тебе ещё надо? Станцевать тебе в этом, что ли? — мрачно усмехаясь, она и не думает, что может угадать. Почти.

— Позже, дорогая, — он улыбается в ответ. В его руках сверкает помада в блестящем серебристом флаконе. — В своём состоянии ты едва ли способна научиться танцевать.

Его невозможно понять. В один момент он грубо тянет её за волосы, а в следующий с осторожностью наносит ярко-красную помаду на искалеченные губы. Прикосновения контрастно мягкие, и Аманда не может позволить себе даже дышать.

Жуткие карие глаза к ней непозволительно близко. Это напоминает ей о совсем другом контрасте — она всё ещё помнит, как причудливо сочетаются между собой панический страх, жуткая боль и легкий, ненормальный — неправильный — поцелуй.

Она сама подаётся вперёд и целует его — неаккуратно, глубоко, едва не ударяясь своими зубами о его. Совсем не так, как во всплывающих в голове воспоминаниях. Запускает пальцы в его волосы, пачкает его в красной помаде и тянет за себя за лацкан пиджака.

И теперь поцелуй кажется правильным.

— Так тебе нравится? — она не может смотреть ему в глаза, когда он смеётся над ней, стирая помаду с лица.

И даже та его вида не портит. Его не портят четыре года в тюрьме, не портит скверный характер, не портят убийства людей — она же знает, что он убил десятки, если не больше. И четыре года назад, стоя посреди канализационных стоков неподалеку отсюда, мрачный и с яркими синяками под глазами, он тоже выглядел как едва сошедший со сцены актер.

Аманда помнит. Аманда начинает понимать.

— Нет, — упрямо говорит она.

— Ложь, — его улыбка становится гадкой. — Ты не можешь мне лгать, дорогая. Считай это правилом.

— Поглубже куда-нибудь свои правила засунь, — вспоминая, что её лицо тоже перепачкано помадой, она пытается стереть ту ладонью. — Чудовище.

— Только если ты хорошо попросишь.

Смысл сказанного Аманда улавливает не сразу. Ей кажется, что она слегка краснеет — чувствует, как горят её щеки, но не знает, не таблетки ли тому виной. Кривится. Ей некуда бежать, некуда спрятаться — он будет преследовать её повсюду, словно охотник свою жертву. Загонит в самый темный, самый дальний угол и уничтожит.

Аманда понимает, что это богом забытое, мрачное место и есть тот самый угол. Она стоит перед ним в пышном черном платье, на тяжелых и неудобных каблуках, а по её лицу размазана красная помада — и всё потому, что он уже несколько месяцев как её сюда загнал.

Выхода нет. И хотя бы к этому представлению она должна быть готова.

— Пожалуйста, — негромко произносит она, заглядывая ему в глаза. Он ждёт от неё правильного ответа. — Заставь меня запомнить твои правила.

Чудовище намного сильнее неё. Старше, ярче и опытнее. Аманда знает, что рано или поздно он переломит её окончательно, и ей хочется сломаться самой.

На её губах химический привкус помады. Или нет. Её взгляд окончательно затуманивается, она перестает понимать, где заканчиваются границы реальности.

Пожалуйста.