Художник

Картина сорок четвертая: шедевр

В её глазах он находит отражение своих собственных. Таких же ярких, сияющих в серости этого мира. Искры в них не гаснут ни на мгновение — они сверкают и взрываются, подобно заточенным на самом дне сверхновым. Может ли творец мечтать о чём-то большем, чем с точностью выраженное в работе отражение его личности? Его взглядов, его мира — такого, каким он видел его годами. Нет.

Он довольно — искренне — улыбается и проводит пальцами вдоль её ключиц, отмеряет расстояние до грудной клетки. Сегодня он не надевает перчатки. Его лучшая работа стоит того, чтобы почувствовать её кожей; она стоит того, чтобы позволить ей ощутить на себе его самые выверенные и точные прикосновения.

Сегодня она пришла сама — без единого напоминания. Шлейф длинного красного платья тащился за ней по полу, собирал на себя пыль и осыпавшиеся на пол лепестки цветов, когда она появилась в их импровизированной студии. Пышный ворот не скрывал черного, в тусклом свете поблескивающего кольцом ошейника. Она выглядела идеально для самого главного представления в своей жизни.

Сегодня, спустя четыре года, четыре месяца и четыре дня после его выхода из тюрьмы, она смотрит на него своими восхитительными, до краев наполненными яркими искрами глазами, и понимает.

Понимает без слов.

В отличие от других своих холстов, её он не фиксирует. Она вольна выражать свои ощущения в самых смелых оттенках — ему хочется видеть, что ещё она способна ему показать, прежде чем стать настоящим шедевром. Венцом его творения.

Совершенством.

Но она замирает сама. Подрагивает под его легкими касаниями, прикрывает глаза и дышит коротко, прерывисто. Он ловит себя на том, что ритм их дыхания совпадает. Никогда уже ему не найти такого идеального инструмента. Идеального полотна. Идеального зрителя.

Его инструмент сегодня — остро заточенный стек из числа тех, какие она однажды принесла ему сама. Он медленно ведет лезвием по её бледной коже и алые капли крови срываются вниз, исчезают в складках расстегнутого платья. Она выбрала красное, потому что понимала — шедевр можно нарисовать лишь в этой палитре.

Он прикрывает глаза. Веки подрагивают от удовольствия, от предвкушения, а дыхание всё-таки сбивается. Впервые за тридцать шесть лет он оказывается не в состоянии себя контролировать.

— Мастер, — она приподнимается на локтях, едва заметно улыбается в ответ на пока ещё такие легкие болевые ощущения. — Ты мной доволен, мастер?

В этот день ей позволено практически всё, и она этим пользуется. Касается горячими ладонями его щек, заглядывает в глаза и улыбается — её улыбка блаженна, словно у сумасшедшей, и искренна. Она ищет поддержки и похвалы. Он знает, что ей хочется от него услышать.

Произнести этих слов он не может. Он этого не чувствует. Он видит мир иначе, но она наверняка поймёт и это. Она единственная способна взглянуть на этот мир его глазами.

— Ты совершенна, дорогая, — шепчет он ей на ухо, когда она тянет его на себя. Его пиджак пропитывается кровью.

— Я достойна стать твоим шедевром? — она дрожит — не от страха.

— Ты, дорогая, — главная работа всей моей жизни, — он разрывает их странное объятие и встречается с ней взглядом. — И ты станешь настоящим шедевром.

Ему кажется, что в один момент в её глазах застывают слёзы. Он не успевает рассмотреть, замечает лишь короткую улыбку и то, как подрагивают губы, когда она тянется к нему обратно и целует.

Поцелуй этот медленный и тягучий, до странного несвойственный такому нетерпеливому и резкому человеку, как она. Но он позволяет ей и его. Она — первая и последняя его работа, способная диктовать свои правила.

— Я так люблю тебя, мастер, — она судорожно обхватывает его за плечи и шепчет — прерывисто, сбивчиво. Нервничает.

— Я знаю, — одним движением он заставляет её принять прежнее положение. Несколько коротких порезов над сердцем до сих пор кровоточат. — Ты не могла меня не полюбить.

Его работа с ней — тщательная и продуманная до мелочей. Он знал, когда и что стоило сказать, чтобы заставить её медленно сходить с ума, терять рассудок от зародившихся много лет назад чувств. На струнах её души играть было ничуть не сложнее, чем на скрипке, и он прекрасно справился.

Короткие, неглубокие порезы складываются в узор из новой паучьей лилии. В студии стоит их удушливый запах. Отчего-то ему хочется подарить ей несколько приятных прикосновений, прежде чем перейти к созданию композиции. И ей нравится — её стоны не имеют ничего общего с болезненными.

Цветы распускаются на бледной коже один за другим — под сердцем, под правой ключицей, под ребрами. Она извивается под прикосновениями, выгибается, царапает короткими ногтями о металлическую поверхность стола. Старается сдерживаться.

Понимает.

— После этого… — выдыхает она, хватая его за запястье. — Ты забудешь обо мне после этого?

— Произведения искусства создаются для того, чтобы их запомнили, — ему приходится зафиксировать её руки креплениями, а следом за ними застегнуть те ещё и на лодыжках. — Навсегда.

Ещё немного и она уже не сможет себя контролировать. Поддастся инстинктам, начнёт непроизвольно брыкаться и попытается смазать его идеальные линии. Сегодня он не может позволить себе ошибиться.

Однажды он уже ошибся.

Стек в его руках сменяется длинным остроконечным скальпелем. Один надрез за другим — лезвие разрезает плоть легче, чем нож разрезает масло. До кости остается всего пара миллиметров, в нос бьёт резкий солоноватый запах крови.

В отличие от остальных холстов, она — совершенная — заслуживает прочувствовать на себе каждый из составляющих картину мазков. Она прогибается в спине, кричит — и её крики его едва не оглушают. Громче. Ему хочется слышать малейшие оттенки эмоций, чувствовать, как ими она дополняет его работу. Ещё громче. Дерганные движения её тела напоминают о судороге, но они прекрасны в своей беспомощности.

Когда-то он работал с холстами безо всяких препаратов — тогда их неловкие движения хотелось прервать одним ударом; их голоса хотелось заглушить музыкой; от их полных постыдного отчаяния глаз хотелось отвернуться, пока те наконец-то не станут красивее. Сегодня его музыка — её пронзительный крик; его красота — её уже сейчас полные восторга глаза. Ей не нужны никакие препараты.

Платье пропитывается кровью насквозь, та стекает со стола и пачкает рукава его рубашки, брызгами и потеками покрывает кисти рук. Её тело продолжает подрагивать под напором инструментов, а крики постепенно сменяются надрывными хрипами. Она ещё держится и дышит.

Он видит и чувствует, как бьётся под ребрами её сердце. Самая красивая, спрятанная глубоко внутри часть человеческого тела. Из её сердца должен получиться один из самых прекрасных цветов — иначе быть не может.

Восторг в её восхитительных глазах так и не уступает места иным чувствам. Становится отчетливее, ярче и он едва не тонет в нём, подняв на неё взгляд.

— М… — он знает, что она хочет произнести. У неё не остаётся сил, и с её губ срывается лишь короткий, едва различимый звук. Но он понимает её.

— Я вижу, дорогая, — он отвлекается лишь на мгновение, чтобы склониться к её лицу и прошептать эти слова ей прямо в губы. — Ты в таком же восторге, как и я.

Она ещё жива, и её губы всё такие же горячие, когда он целует её — несдержанно и нетерпеливо, как обычно делала она. Его подстегивает запах крови, толкает вперёд восхищение в её сияющих всё ярче глазах. Это последний поцелуй, который он может ей подарить.

Искренний. И это она наверняка тоже понимает.

Когда он берется за тонкую медицинскую пилу, она почти теряет сознание. Её веки дрожат, она из последних сил старается держать глаза открытыми и глухо, едва слышно скулит от боли. Ей не хочется так рано уходить со сцены, а ему не хочется её отпускать. Он работает медленно, наслаждаясь каждым ударом её обнаженного сердца.

Совершенного.

Ребра с хрустом поддаются, но к тому моменту сердце уже почти не бьётся. Он касается его пальцами — ощущения без перчаток совсем другие — и завороженно наблюдает за последними ударами. Её восхитительные глаза уже несколько минут как закрыты, а он никак не может забыть их выражения. Ему кажется, что те искры, за какими он наблюдал в течение этих четырёх лет; те, какие он видел восемь лет назад, не идут ни в какое сравнение с этими.

И ему даже жаль, что оценить этого она уже не сможет.

Её сердце легко превращается в удивительно красивый цветок паучьей лилии. Он высекает лепестки с ювелирной точностью, вкладывает в них всю свою любовь к настоящему искусству и составляет превосходную композицию. Вкладывает в её грудную клетку живые цветы, вплетает их в её светлые — бесцветные — волосы. Они сочетаются с алым, испачканным в крови платьем.

Она — его совершенная, сорок четвертая по счету картина. Его первый и единственный, собственными руками созданный с нуля, настоящий шедевр.

Он не может согнать с лица эту странную, влюблённую улыбку.

Тело Аманды Гласс обнаружили на следующее утро. Очередная жертва серийного убийцы — подражателя, как до сих пор пишут в газетах, — найдена прямо в центральном парке города. Новость мгновенно стала сенсацией, и разлетелась не только среди взволнованных нападениями студентов Калифорнийского института искусств, но и среди многих жителей Лос-Анджелеса.

Большинство из них тревожит страх — и вовсе не перед искусством.

Джерард Блейк, — единственный, кого вызвали на опознание тела Аманды — не мог держать себя в руках, когда оказался в морге. От одного только вида к горлу подступила тошнота. Он не представлял, у кого рука поднялась сотворить подобное с молодой девушкой. Для чего?

Этим вопросом он задавался ещё несколько дней. В течение последних восьми лет один за другим погибла вся семья Гласс — сначала жертвой серийного убийцы стала Эвелин, потом Рейнард, а теперь и Аманда. Ему интересно, что и как их к этому привело, но ответа он так и не нашёл.

Похороны посетить Джерард не успел, и теперь, приехав навестить её, а заодно и её отца могилы, он обнаружил там того самого человека с десятков сделанных частным детективом фотографий. Его волосы с тех пор отросли ещё сильнее, и сейчас, в застегнутом наглухо плаще и солнцезащитных очках он едва узнаётся.

Наверное, их отношения были не такими и безнадежными, если он заявился к ней даже после смерти.

— Соболезную, — они не знакомы лично, но Джерард всё равно проявляет уважение. От выбранной для надгробия фотографии у него по позвоночнику пробегают мурашки — на ней глаза Аманды нездорово блестят, а её ухмылка напоминает животный оскал. — Я знаю, что вы с Амандой были близки.

Тот к нему даже не поворачивается, всё так же пристально разглядывает могилу. Со дня её смерти прошло больше недели, и Джерарду становится интересно, часто ли тот сюда приходит. Он видит на её могиле свежие, будто только-только срезанные лилии. Точно такие же лилии, с какими нашли в центральном парке её тело.

Ему становится не по себе.

— Не стоит, — наконец-то откликается тот и поворачивается к нему. Его глаз не видно за темными линзами, но он уверен — взгляд у того мрачный и холодный.

— Я думал, что она была вам дорога, несмотря на… особенности ваших с ней отношений.

Джерард слышит, как он ухмыляется, но ответа от него так и не дожидается. Кажется, того вовсе не интересует диалог. Он словно погружен в собственные мысли и пришёл сюда скорее подумать, нежели поскорбеть. Или же он не настроен говорить с незнакомцами. Это Джерард заочно знает его, но тому ничего неизвестно о таком человеке как Джерард Блейк.

Он даже не уверен, что Аманда стала бы упоминать о нём. Он всего лишь давний друг их семьи. Несуществующей уже семьи.

— Как вы думаете, что его в них привлекает? Или их. Уж не знаю, сколько на самом деле этих убийц.

— Глаза, — мужчина улыбается. — В ней меня привлекают глаза.

Наверняка он неверно расслышал его вопрос. Погруженный в собственные мысли, убитый горем, он ответил вовсе не на него. Так говорит себе Джерард Блейк, стараясь выбросить из головы непрошеные выводы.

Такого просто не может быть.

— Я же не о вас, — Джерард позволяет себе добродушно улыбнуться в ответ. У него сердце не на месте, однако он себе не изменяет — ему хочется видеть в людях лучшее. — С вами и так всё ясно, вы наверняка тяжело переживаете потерю. Аманда всё-таки была замечательной девушкой.

— Вы не представляете, насколько.

И всё же от его улыбки у него мороз по коже. Есть в ней нечто странное, будто бы и не человеческое даже. Точно такое же ощущение сложилось у него в прошлый раз, когда он просматривал фотографии, но тогда его подчеркивали ещё и глаза. Холодные, жестокие глаза.

— При всем уважении, мы с ней были знакомы куда дольше.

— Вы уверены, что именно с ней? — ухмылка у того ещё более неприятная.

— Послушайте… — он на мгновение запинается, вспоминает, какой разной казалась Аманда в четырнадцать и в семнадцать лет. Быть может, тот и прав, утверждая, что знаком он был совсем с другой Амандой. Джерард поджимает губы. — Простите, не стоит заводить такие разговоры на кладбище. Я совсем не помню вашего имени, мистер…

— Роудс. Лоуренс Роудс.

Джерард Блейк на мгновение замирает, пораженный ответом. Нет, это и звучит-то глупо. Они могут быть сколь угодно между собой похожи, но Лоуренс Роудс погиб в тюрьме «Сан-Квентин» больше четырёх лет назад.

Ему вспоминаются все те моменты, когда Аманда громко и заливисто, на грани настоящей истерики смеялась.

«Даже в том случае, если бы мне приспичило упасть в объятия самого Лоуренса, будь он жив», — тогда она говорила об этом с такими легкостью и весельем, словно знала куда больше, чем он сам и её отец вместе взятые. Неужели?..

Он резко поднимает взгляд и собирается высказаться, но рядом с могилой Аманды никого нет. У надгробия так и лежит пышный букет паучьих лилий, перетянутый красной лентой, на влажной после дождя земле видны следы обуви, однако вокруг одни лишь деревья и никакого мужчины в плаще.

Джерард удивленно моргает и даже мотает головой. Всю последнюю неделю он спал в лучшем случае по паре часов. Мог ли этот мужчина оказаться его галлюцинацией? Ему так хочется узнать, кто же одного за другим убивает всех членов семьи Гласс, что мозг ищет самое простое, очевидное оправдание.

Легко свалить всю вину на того, кто давно уже умер. Он качает головой, оставляет свой собственный букет — из белых ромашек — на могиле Аманды и направляется прочь с кладбища.

Лоуренс Роудс наблюдает за своим шедевром из-под раскинувшегося неподалеку от могил семейства Гласс деревом. Его, закутанного в длинный черный плащ, почти не видно в тени огромного дуба.

Она совершенна даже сейчас. И, запечатленная в одном прекрасном моменте, наконец-то по-настоящему свободна.

Она единственная его не отвергла.