Художник

Представления бывают разными

В большом зале, где сегодня собрались ученики сразу двух старших школ, шумно и душно. Громкая музыка перебивает бесконечный гул разговоров, вспышки смеха и едва различимый в этой какофонии звон бокалов. За отблесками разноцветного освещения и прогуливающимися мимо одноклассниками — и ребятами, которых она видит впервые в жизни, — Аманда наблюдает будто бы со стороны.

Она сидит на одной из длинных скамеек, расставленных вдоль стены, и здесь, в тени, её почти не видно. Она не может не появиться на этом выпускном, потому что отец вкладывает слишком много денег в его организацию и говорит ей, что она должна вести себя по-человечески. Говорит, что ей нужно вливаться обратно в общество, раз уж миссис Браун сказала, будто ей стало лучше. Аманда решила, что тот и не заметил бы её отсутствия, но всё-таки пришла. И сделала это правильно.

В черном платье в пол с длинным рукавом, высоким воротником и открытой спиной и собранными в простую, но изящную прическу волосами она выглядит почти как леди. Каждый раз, глядя на себя в зеркало, она видит накрашенные алой помадой губы и слегка подведенные глаза. Там точно есть что-то ещё, потому что у визажиста сегодня Аманда провела добрую пару часов, но в тонкостях макияжа она разбирается скверно. Сегодня ей даже нравится собственное отражение.

— Ты это видел? — она слышит голоса проходящих мимо мальчишек.

— Сам в шоке. Даже на человека похожа!

К их смешкам за прошедшие четыре года она привыкла. В этом году смеялись над ней куда реже — смотрели волком, насмехались за её спиной, но уже не спешили над ней издеваться. Исчезновение сначала Марка, а потом и Саманты из параллельного класса заставило их думать, что нелюдимая Аманда Гласс не иначе как ведьма, насылающая проклятия на своих обидчиков.

Аманда едва слышно смеётся. Представляет, какие страх и ужас могут поселиться в их глазах, если они узнают правду. Не узнают. Она поправляет длинные, полупрозрачные рукава платья. Ни они, ни кто-либо другой никогда не узнают, что случилось с теми, кто издевался над ней в этом году. Никогда не узнают, что случилось с ней самой и почему тихая и спокойная, всегда такая флегматичная и незаметная Аманда медленно превращается в совсем другого человека.

В начале учебного года она и не думала о том, чтобы появляться на выпускном. Обо всём остальном — думала, просто не верила. Не верит до сих пор, хотя и понимает, что пути назад у неё уже нет. Пусть её не загрызет собственная совесть, что не откликается уже несколько месяцев, но жуткое, отвратительное и столь ненавистное ей чудовище — вот оно загрызет. Разорвёт, уничтожит.

Аманда знает, что загоняет себя в ловушку, выхода из которой нет и не будет. И ей даже нравится.

— Что, Гласс, никто тебя так и не пригласил? — чужой голос отвлекает её от собственных мыслей.

Джейсон — один из членов школьной футбольной команды, вроде бы даже капитан, но уверенности в этом у Аманды нет. Они с ним никогда толком не общались, но тот наверняка многое узнавал от Марка. И это делает его таким же отвратительным, как и его погибший друг. Глядя на него, она улыбается. Ей интересно, станет ли он столь же трусливым и сговорчивым в свои последние мгновения, каким был Марк.

— Ничего удивительного, — в отличие от остальных, Джейсон продолжает смеяться над ней, будто это доставляет ему какое-то особенное удовольствие. — Неважно, какое платье ты наденешь и сколько денег у твоего отца — никто в здравом уме не появится с тобой на людях.

Одна из песен на фоне постепенно затухает, чтобы смениться новой. Аманда собирается ответить Джейсону и послать того куда подальше, но так и замирает с едва приоткрытыми губами. Фигура, что возвышается прямо за его спиной, знакома ей слишком хорошо. От небрежно — и явно умышленно — растрепанных длинных волос и надменного взгляда до манеры держаться. Нет. Кто угодно, но не он — его здесь быть не должно.

Сама того не замечая, она пытается отодвинуться дальше по скамье, но лишь упирается спиной в стену. Словно вторя её мыслям, очередная песня оказывается куда тяжелее предыдущей.

— Какая драма, — чудовище произносит это спокойно, с явной иронией, но ей всё равно становится не по себе. Играющая на его губах ухмылка не предвещает ничего хорошего. — Стоит только немного опоздать, а ты уже пытаешься найти утешения в чужой компании, дорогая.

Аманда с такой силой стискивает пальцами собственные колени, что ногти болезненно впиваются в кожу сквозь тонкую ткань платья. Она смотрит на него с привычной неприязнью, буквально сверлит его взглядом и не может понять — что ему нужно и как он сюда попал. Её чудовище не походит на старшеклассника, и в своём темном удлиненном пиджаке с бутоньеркой из красной лилии в петлице, в наглухо застегнутой рубашке с высоким воротником он напоминает скорее забредшего на выпускной преподавателя.

Он выглядит красивым. Её тошнит от этой мысли.

— К тому же, ты кое-что забыла, — он не спрашивает разрешения и просто берет её за руку, чтобы надеть на запястье корсаж из тех же красных лилий — вовсе не паучьих, а каких-то мелких. Аманда видит такие впервые.

— Э? — единственный звук срывается с губ наблюдающего за ними Джейсона. Кажется, он ожидает чего угодно, но не этого. — А вы вообще кто?

Чудовище не обращает на того никакого внимания и лишь тянет её за собой с этой скамьи. Глубже в зал, в самую гущу событий — туда, где уже обжимается с десяток самых разных парочек. Она не понимает.

— Что ты здесь делаешь? — мрачно интересуется Аманда, когда он заставляет её танцевать этот неудобный вальс на четыре шага. Она знает его наизусть.

— Демонстрирую тебе, что представления бывают разными, дорогая, — он почти шепчет ей на ухо, крепче прижимая её к себе. Со стороны их танец должен смотреться до предела неправильно — слишком близко. Ей же до сих пор семнадцать. — Даже если ты против.

Всё её тело пробивает дрожь. Раздражает. Пусть он прекратит. Но вслух она об этом так и не говорит.

Аманда не смотрит по сторонам — и вовсе не из-за того, что не хочет столкнуться взглядом с кем-то из одноклассников или того хуже — с отцом. Она не смотрит по сторонам только из-за того, что у неё нет сил не смотреть ему в глаза. Его взгляд тяжелый, в нём легко заметить насмешку и нечто странное. Ей кажется, будто что-то не так.

Только спустя несколько мгновений она понимает, что не замечает родинки под его правым глазом. Она уверена, что это — такая же часть игры, как и его фокусы с бутоньеркой и корсажем. Как его новое — чужое — имя, которого она не запомнила.

Их движения меняются, им приходится подстраиваться под такт и ритм выбранной диджеем музыки, и теперь в вальс на четыре шага вплетаются элементы совсем других бальных танцев. Аманда удивляется своей способности так изящно двигаться на каблуках — в тот момент, когда они в очередной раз меняют темп и делают шаг в сторону друг от друга, чтобы спустя мгновение сойтись снова, она уверена, что упадёт. Но она даже не пошатывается.

Он заставляет её заниматься танцами весь последний месяц, и теперь она понимает, зачем.

Они слишком сильно выделяются из толпы.

— Твой отец сегодня тоже здесь? — он заставляет её отклониться и тянет обратно на себя. Дыхание сбивается.

— Какая разница? — Аманда хмурится и пытается отвести взгляд. Не выходит. У неё мелко, едва заметно подрагивают руки и всё-таки поддаётся. Ей нравится.

— Когда я задаю вопрос, я хочу слышать ответ, — тон его шелестящего голоса властный и уверенный, она чувствует, как он касается губами её уха и оттого дрожит ещё сильнее. Отвратительно. Замечательно. Нет, всё-таки отвратительно. Ей хочется дать самой себе пощечину, чтобы успокоиться.

Аманда уверена, что на них смотрят. Кожей ощущает эти взгляды и кажется, что даже слышит шепотки. Как это выглядит со стороны? Наверняка кто-нибудь из старшеклассников должен сделать им замечание или пожаловаться преподавателям. Или родителям. Она пытается представить, что скажет её отец.

Её отец, который ненавидит чудовище ничуть не меньше неё самой с самого дня суда. Ничуть не меньше, но совсем по-другому.

— Да, — неохотно отвечает Аманда. Её попытка сменить ритм и начать вести не увенчивается успехом. Чудовище крепко держит её в своих руках и улыбается так противно, что хочется заехать ему кулаком в лицо. — Тебе нельзя так себя вести.

— И кто мне запретит? Ты? — усмехается он.

— Закон.

Никогда ещё она не слышала как он смеётся. Не надменно, не издевательски, а вот так просто — весело, прикрыв свои жуткие глаза. Ей и самой-то смешно от того, как звучат её слова. Он убивает людей. Легко, безо всякого сожаления уничтожает их собственными руками и получает от этого удовольствие. Настоящее. И она тоже. В её сознании ещё живы воспоминания о том, какими прекрасными были лица молящих о пощаде людей. Каким красивым казалось выражение неподдельного ужаса в их глазах.

Его не напугаешь законом. Единственные законы этой отвратительной твари — он сам и его желания. Она гадает, становится ли такой же. Идёт ли по той же дороге и начинает ли ставить свои желания выше любых других.

Аманда закусывает нижнюю губу, вспоминая о некоторых своих желаниях, и тут же сбрасывает это наваждение, тряхнув головой. Раздражает.

— Я же не пытаюсь трахнуть тебя прямо в зале, дорогая, — ей кажется, что от его голоса у неё подкашиваются колени. Она оступается и удерживается лишь благодаря его хватке. В глазах чудовища на мгновение проскальзывает разочарование. — И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях.

— Ну ты и урод, — холодно цедит она. Он способен обернуть против неё любое слово, любое движение — пусть и случайное.

— И ты в восторге, — он скользит пальцами по её открытой спине, повторяет узор старого шрама. Её трясёт. И без того короткое расстояние между ними окончательно сокращается, и их танец начинает походить на объятие — тесное, непозволительно близкое и развязное. Нельзя. — В таком, что ты уже не замечаешь никого, кроме меня.

От его проницательности злость берет. Аманда возмущенно дышит — через рот — и хочет найти в себе силы сделать шаг назад, но не может. Не понимает, как он это делает. Сегодня нет никаких препаратов, нет никаких уловок — есть только этот дурацкий танец, но она всё равно не может справиться со своими ощущениями. Тело её не слушается, в её голове туман. Она действительно не замечает никого и ничего вокруг, кроме его темных, глубоких и таких ярких глаз.

Когда она становится такой… странной? Когда её начинают заводить такие вещи? Что она делает не так? Вопросы вспыхивают в голове бесконечным потоком, но единственным на них ответом оказывается скопившееся где-то внизу живота возбуждение.

Аманда уже даже не знает, кого ненавидит сильнее — чудовище или саму себя.

Они друг к другу так близко, что она чувствует его дыхание на своих губах, но поцелуем это так и не становится.

— Аманда, — холодный, явно недовольный голос отца врывается в её сознание и остатки наваждения окончательно спадают. Она думает о том, какой же он всё-таки ублюдок — и думает вовсе не об отце. — Позволь узнать, что ты себе позволяешь?

— Танец, — флегматично отзывается она. Тот всё равно не поймёт.

— Танец, — вторит ей Рейнард, и она замечает презрение в его взгляде. А потом он наконец-то внимательнее смотрит на её жуткое чудовище и презрение оборачивается откровенной злобой. — Надо думать, при выборе партнера ты опиралась исключительно на рекомендации миссис Браун?

Несмотря на его злость, Аманде хочется смеяться. В отличие от неё, её отец ничего не знает о том, кто перед ним стоит. Для него это всего лишь до боли похожий на погибшего Лоуренса человек. Похожий. Она и впрямь смеётся, не обращая внимания на устремленные на неё взгляды.

Она не понимает, как его можно не узнать. Как можно верить так глубоко. Смеётся всё громче и громче, пока её — и всех остальных в этом зале, включая музыку, — не перебивают оглушительный грохот взрыва на соседней улице и гул сигнализаций ближайших машин.

Кто-то испуганно вскрикивает.

Сквозь высокие окна зала видно, как из выбитых окон здания напротив поднимается дым — темный, почти черный, вперемешку с какими-то красными сполохами. Это не языки пламени и не искры — Аманде кажется, будто это умышленно вложенные во взрывное устройство или ещё куда-нибудь частицы чего-то. Присмотревшись, она понимает, что ей не кажется.

Цветы. Такие легкие, каким-то чудом оставшиеся целыми, они поднимаются наверх и медленно опадают вниз, подобно странному дождю. Несколько секунд — и они осыпаются пеплом, потому что меж клубами дыма прорывается пламя.

Ей нравится смотреть на огонь, но на цветы — на цветы всё же нравится больше.

Люди вокруг отходят от первичного шока и начинают переговариваться, что-то обсуждают, её отец первым достаёт телефон, чтобы вызвать службу спасения, бросив на неё лишь короткий взгляд, — судя по всему, продолжать разговор они будут уже дома. Так она думает.

Пытается думать, но чувствует, как чудовище тянет её обратно к себе, сжимает пальцами её плечи.

— Представления бывают разными, — она стоит к нему спиной и не видит выражения его лица, но знает, что он ухмыляется, сверкая своими горящими глазами, когда шепчет ей эти слова. — И ты должна научиться наслаждаться всеми.

Её выпускной — тоже своего рода представление.

Аманда и Рейнард Гласс сидят на просторной кухне, мрачно поглядывая друг на друга. Висящие над столом часы отвратительно тикают, рассекая висящую в комнате, почти осязаемую тишину. Аманда ждёт, что что-то произойдёт — отец наконец-то взорвётся криком и выпустит наружу ту злость, которая плещется в его серых глазах; какой-нибудь из бокалов, стоящих в шкафу, с оглушительным звоном лопнет или где-то за окном прогремит такой же взрыв, за каким они наблюдали во время её выпускного.

Но ничего не происходит.

— Аманда, я жду объяснений, — в его голосе не слышно злости, звучит он скорее разочарованно. Выдыхает.

И она выдыхает вслед за ним. Будет куда легче, если он всё-таки научится демонстрировать эмоции — быть может, тогда она наконец-то его поймёт. Собственный отец выглядит для неё безразличной, увлеченной одной лишь работой загадкой. И она — в этом Аманда уверена — представляется ему ходячей проблемой. Самой крупной в его жизни.

С детства отец уверен, что единственная тяжесть в жизни его дочери — недостаточное количество визитов к психиатру. Она подавляет улыбку. Столько времени, столько денег и попыток заглушить этот ужасный голос внутри, столько стараний миссис Браун, которые раз за разом перечеркивает сам отец. Игнорируя её, стигматизируя её травмы и не обращая внимания на её попытки с ним общаться, он сам из года в год толкает её в объятия человека, которого они оба так по-разному ненавидят.

Ей просто нужно немного понимания. Он это понимает? Вряд ли.

— Каких? — она устало подпирает голову рукой и поудобнее устраивается на стуле. Достаёт телефон и лениво перелистывает список загруженных в память песен. Слушать музыку сейчас будет куда приятнее, чем отца.

— Кто это был? — спрашивает он, скрестив руки на груди. Смотрит на неё так, словно она в чём-то виновата. И ему лучше не знать, в чём. — Откуда? Возрастная категория уж явно не твоя — не представляю, где старшеклассница может познакомиться с таким взрослым мужчиной. И почему, черт побери, он как две капли воды похож на Роудса?

Такие странные вопросы. Аманда смотрит на него и не осознает, как может он не понимать таких очевидных вещей. Она не ждёт, будто отец догадается обо всем, что она натворила — о том, куда исчезло просто невероятное количество денег с наследных счетов; о том, где она пропадает ночами, а иногда и днями; о том, чем она занимается и почему у неё уже несколько месяцев как не такой потухший взгляд. Для ответов на эти вопросы отец должен её понимать. Но догадаться о чем-нибудь он ведь мог.

Аманда представляет, как могла бы сложиться её жизнь без всего этого и понимает, что рано или поздно нашла бы того, кто был бы отвратительно похож на её чудовище и выплеснула бы на этого человека все свои жуткие, ненормальные эмоции. Её отец и не догадывается, насколько глубокий след оставил в её душе и сознании Лоуренс Роудс. Тогда, в её тринадцать, во время её визитов в тюрьму. Да он продолжает оставлять свои следы и по сей день.

Ни одна песня не подходит под её настроение. Бросая взгляд куда-то сквозь отца, она вспоминает о красных сполохах живых цветов внутри клубов дыма и гари.

— Парень, — в её ответах нет никакой конкретики.

Она не сможет объяснить, даже если и захочет. «Серийный убийца, которого я вытащила из тюрьмы на твои же деньги, чтобы убить», — так она ему скажет? Нет, конечно же нет. Ему — никому — не нужно об этом знать. Аманда смеётся, не в силах совладать со внутренними противоречиями.

— Люди иногда знакомятся друг с другом, начинают… встречаться, — глупые смешки срываются с её губ между произнесенными словами. Встречаться. Они не начинают встречаться, их отношения не имеют ничего общего с романтическими. Аманда не может даже сказать, как называется происходящее между ними. Болезнью. — Или ты ждал, что меня пригласит кто-нибудь из школы? Да мы же друг друга терпеть не можем ещё с тех времен, когда меня там регулярно избивали и запихивали в шкафчик. Но тебе-то откуда об этом знать, ага? Неоткуда.

В её голосе сквозит детская обида. Аманда помнит очень многое из того, что стоит забыть, и грехи отца запомнились ей почти так же ярко, как запах крови и чернил, жутковатый хриплый счет до четырёх и изувеченное сердце матери. Так много боли, простить которую она не сможет. Никогда.

«Сделай мне больно. Ещё больнее», — её забавляет, что иногда она просит об этом сама. К счастью, вовсе не отца.

— Не говори глупостей, — и он снова наступает на те же грабли, отмахивается от неё. Не верит в какие-то там школьные проблемы — наверняка считает, что подобное происходит только в её больной голове. Он даже не догадывается, что в ней происходит. — Сколько ему лет? Тридцать? Тебе всего семнадцать, Аманда, очнись. Спустись с небес на землю и прекрати искать отражение своих травм в других людях.

В других людях! Ей так смешно, что она не может держаться и смеётся в голос, запрокидывая голову. Остановиться не получается. Они с отцом живут в таких разных мирах. Успокаивается Аманда так же резко, как и начинает.

— Тридцать два, — зачем-то она поправляет его.

— Не верю, что миссис Браун могла посчитать это улучшением, — а теперь она слышит в его голосе отвращение. Его тошнит от неё точно так же, как и от чудовища. А она сама — она сама уже чудовище? В сознание вихрем врываются предсмертные хрипы Марка и Саманты. Да. — И запрещаю тебе, как ты выразилась, встречаться с этим человеком. Не доросла ты до таких отношений. Ещё как минимум две недели это будет нарушением законав штате Калифорния законодательно запрещены сексуальные отношения с или даже между лицами, не достигшими возраста согласия — восемнадцати лет.

Запреты отца веселят её, но она больше не смеётся. Он не обращает внимания на то, сколько раз и когда она уходит из дома, — ему всё равно — но мгновенно меняется и пытается играть в озабоченного её жизнью родителя, когда дело касается его репутации. Подумать только, Аманда ведь позволяет себе творить такое на людях! Портить его репутацию танцами. Она закатывает глаза.

«И не стану, даже если ты будешь молить меня об этом, стоя на коленях», — слова Лоуренса она вспоминает внезапно. Ей хочется вернуться в прошлое и сделать это просто назло своему отцу. Жаль, что не получится.

Он ничего не может ей запретить.

— Каких — таких? — интересуясь, она лениво растягивает слова. Улыбается дурно и неприятно. — И что ты собрался мне запрещать, если это моё последнее лето дома? Документы уже давно приняты, и лучше я буду жить в кампусе с кучей других студентов, чем в твоём поганом доме.

Именно в его доме. Даже собственная комната здесь едва ли принадлежит Аманде — отец неустанно напоминает ей об этом каждый раз, когда она покрывает её стены изображениями прекрасных в своей отвратительности ликорисов. Эти цветы уже много лет сводят её с ума. Отец может сколько угодно сопротивляться, плеваться от её желания рисовать, но она уже поступила в университет — и будет писать картины столько, сколько ей вздумается.

— Мне всё равно, Аманда, — неспособный на настоящие эмоции, отец не грохочет ладонью по столу, а всего лишь постукивает по его поверхности пальцами. Её подташнивает от его пресности. Ему так не хватает искры. — Ты можешь учиться где хочешь, покуда не собираешься претендовать на участие в семейном бизнесе. Мне там такие как ты даром не нужны. Но вести себя прилично изволь — тебя, в конце концов, ещё замуж потом выдавать.

— Ох, жду не дождусь этого представления, — и на этот раз на её губах играет уже не улыбка — ухмылка настолько неприятная, что от неё можно покрыться мурашками.

Отец не понимает её слов и даже не меняется в лице. Аманда разочарованно выдыхает и поднимается из-за стола, прихватывая с собой телефон.

— И не вздумай всё испортить, Аманда.

Если и есть что-то в чём она, по мнению отца, хороша, так это в том, чтобы всё портить. И она уверена, что оправдает самые худшие его ожидания. Он такой скучный и предсказуемый.