Художник

Суд

В зале суда сегодня шумно. Заседание ещё даже не началось, а присяжные уже вовсю переговариваются между собой — им не даёт покоя это дело. Рейнард Гласс не прислушивается к их разговорам, ему не интересно — он и без них способен сказать, что преступник виновен, и никакая болтовня ему для этого не нужна.

Сам он сидит неподалеку от адвоката со стороны обвинения — с их стороны — и своей дочери. Её длинные волосы причесаны кое-как, её глаза всё такие же испуганные, но она неотрывно смотрит в одну точку. В другой конец зала, откуда на неё с ухмылкой смотрит в ответ убийца. Рейнард кривится. Не может понять, что здесь не так — в воздухе будто бы повисает десяток невысказанных слов. Какая недосказанность может остаться между убийцей и его жертвой? Что может сказать взрослый и явно ненормальный человек тринадцатилетней девчонке? Ничего.

— Аманда, — холодно произносит Рейнард, касаясь её плеча. Она вздрагивает, но даже не поднимает на него глаз — продолжает смотреть, нервно перебирая пальцами по длинным рукавам толстовки. — Аманда! Прекрати. Найди себе какое-нибудь нормальное занятие, пожалуйста.

Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных. Видел он их в жизни достаточно — от собственной бабушки, что едва не погубила своего единственного сына шизофреническим бредом, до ненормального Лоуренса Роудса, который с особой жестокостью убил его жену и почти прикончил дочь. Медицинская экспертиза признала того вменяемым, но Рейнард никогда в это не поверит.

Рейнард Гласс терпеть не может людей психически нестабильных, и оттого с подозрением и недовольством смотрит на свою дочь. Ему не внушают доверия её испуганный, но заинтересованный взгляд; её дрожащие руки и терапия длиной в несколько месяцев. Что из неё — такой израненной и покалеченной — вырастет? На мгновение он задумывается о том, что лучше бы ей погибнуть вместе с матерью. Он и по сей день не имеет понятия как ей удалось выбраться из лап убийцы, среди многочисленных жертв которого до этого не было ни единой выжившей.

И это наводит его на мысль о том, что с ней что-то не так.

— Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? — он лениво прислушивается к вопросам адвоката.

Всё это заседание напоминает ему фарс — у них есть свидетель зверств этого животного, к чему формальности? Рейнард уверен, что тот не признается и станет всё отрицать, лишь бы выбить себе возможность остаться на свободе.

Как же он ошибается. Ему не дано понять подобных людей. Больных.

— Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я всё-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка, — Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее настоящего зверя, нежели человека. Он выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. — Но раз уж без этого не обойтись — да, конечно.

Адвокат собирается задать ещё несколько вопросов, но не успевает. Оказывается, что убийца сильно разговорчив. Рейнард в очередной раз кривится.

— Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, — он обращается напрямую к Аманде, смотрит на неё куда пристальнее, чем на адвоката, и растягивает губы в улыбке. Никогда ещё Рейнарду не доводилось видеть такой неприятной улыбки. — Совершенство требует идеального результата, а ты — живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, несмотря на твои глаза.

— Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, — возмущается адвокат.

— Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.

Рейнард скрещивает руки на груди и хмурит брови. У него нет больше сил наблюдать за этим человеком — его раздражает уверенность того в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовёт себя художником и считает приемлемым вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.

Назвать так свои деяния может лишь поистине больной человек.

Когда Рейнарда вызвали на опознание Эвелин, — его жены и матери Аманды — его едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка той оказалась вскрыта с хирургической аккуратностью, на её руках не хватало нескольких пальцев, а её сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Душевнобольные всегда и во всём ищут какой-то символизм.

Он слышит как его дочь бормочет что-то себе под нос и наконец-то обращает на неё внимание. Её взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него своими большими серыми глазами и шевелит губами — слов разобрать Рейнард не может, даже сидя неподалеку от неё. И в этот момент она выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и тот, чьей жертвой она стала.

Рейнарду не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.

«У неё частые вспышки гнева, она не может забыть случившегося и простить своего обидчика, — объясняла ему её психиатр. Миссис Браун — почти святая женщина, которая помогла ему избежать многих проблем с покалеченным ребенком. Работать с больными должны врачи, остальных их травмы уже не касаются. — Тем не менее, пробиваются и отголоски восхищения. Понятия не имею, что так на неё повлияло — она отказывается об этом говорить. Я надеюсь, что мы сможем с этим поработать и это не перерастет в настоящий стокгольмский синдром, мистер Гласс. Проследите, пожалуйста, за тем, чтобы ничто дома не напоминало ей о пережитом».

У Рейнарда Гласса нет времени бегать за дочерью и следить за тем, чтобы её не беспокоили какие-то мелочи. Он оплачивает её психиатра, покупает для неё лекарства и обеспечивает ей безбедное существование. Любой подросток может только мечтать о таком отце.

И Рейнард Гласс уверен в своей правоте не меньше, чем Лоуренс Роудс в правильности своих идей.

— Что ты там бормочешь, Аманда? — тихо спрашивает он у дочери, заставляя ту вздрогнуть и едва не удариться локтями о скамью. Она такая неуклюжая.

— Спасибо, — произносит она вслух.

— Кого и за что ты благодаришь?

— Чудовище, — Аманда с силой сжимает пальцами плотную ткань своей толстовки. Её глаза Рейнарду совсем не нравятся. — Если он не получит смертного приговора, то убьёт меня. Или я… Я найду его и убью раньше. Он тоже заслуживает цветов.

Ему претит слышать от неё подобные слова. Сейчас его дочь звучит точно так же, как ненормальные в психиатрических лечебницах, да и выглядит не лучше. С растрепанными длинными волосами, с глубокими синяками под заплаканными глазами, ещё и с ног до головы дрожащая. И её глухой, чуть охрипший голос впечатление лишь усиливает.

Ему претит знать, что такие люди вновь становятся частью его семьи. Он надеется, что со смертью бабушки род Гласс наконец-то станет идеальным — таким, каким и должен быть в его глазах.

Аманда портит всё.

Словно в насмешку над вселенной и законами справедливости, Лоуренс Роудс получает всего лишь двадцать пять лет тюремного заключения вместо смертного приговора. Ненормального спасло признание собственной вины перед присяжными. Именно так размышляет Рейнард, наблюдая за тем как того уводят из зала суда. Даже сейчас убийца улыбается, словно чувствует себя победителем, и, что гораздо хуже, — ухмыляется его дочери, когда оказывается рядом.

— Обещай меня навещать, дорогая, — на ходу бросает он ей.

— Катись в ад, чудовище, — шипит Аманда в ответ, но смотрит на него далеко не с одной лишь злостью. Рейнард не в состоянии понять её эмоций.

— Не смей с ним разговаривать, Аманда, — указывает он дочери. — Пойдём, у нас ещё много дел.

Он не берёт её за руку и не смотрит за ней. Не проверяет даже, шагает за ним та или нет — он уверен, что одного его указания достаточно. Он уверен, что его должны слушаться, ему должны подчиняться.

Рейнард не замечает, что дочь и правда послушно шагает за ним, но до последнего смотрит за совсем другим человеком.