Художник

Четыре года ожидания

Сегодня день свиданий, и он может с точностью до минуты предсказать, когда за ним зайдёт кто-нибудь из офицеров, чтобы проводить на первый этаж. В его камере нет часов и ориентироваться получается лишь на собственное ощущение времени, но он не ошибается.

За последние пару лет — ни разу.

— У тебя сегодня посетители, Роудс, — он слышит низкий, грубоватый голос офицера, но даже не поворачивается в его сторону. — Собирайся.

Собираться ему не нужно — только оторвать взгляд от созерцания посеревшего от времени и пыли потолка, лениво потянуться и поправить воротник наглухо застегнутой робы. Ярко-оранжевая, лишенная всякой индивидуальности и такая безвкусная, она его раздражает. Он закатывает рукава, чтобы придать ей вид более приличный, и поправляет растрепавшиеся волосы.

Длинная челка лезет в глаза.

— Я знаю, — он улыбается, хоть и понимает, что слушать его никто не станет. Его тюремщикам нет никакого дела ни до него, ни до других заключенных.

До первого этажа его конвоируют сразу двое. Будто бы опасаются, что ему придёт в голову сбежать. Все эти годы он ведёт себя куда спокойнее некоторых своих «коллег», несмотря на то, как сильно ему хочется размять руки. Во всей тюрьме — неважно, среди сотрудников или заключенных — он не видел ни единого интересного человека. Их глаза потухшие, пустые, словно лишенные жизни с самого начала.

В этих обшарпанных каменных стенах, со всех сторон окруженных бушующим морем, нет места красоте. В аскетичных, полупустых камерах не получается сосредоточиться на чём-либо, кроме своих мыслей. Здесь нечем занять руки и некогда задумываться о прекрасном. Но он старается.

У него есть стимул.

— Добро пожаловать домой, дорогая, — он улыбается девчонке, когда наконец-то берет в руки трубку. Издевается над ней — такой яркой, такой уязвимой.

Сегодня она выглядит иначе. Длинные волосы растрепаны пуще обычного, губы плотно сжаты — нет привычных недовольства или попыток копировать его манеру говорить. Она нервно теребит пальцами провод, дышит часто и глубоко.

Ему вдруг становится интересно, что же с ней произошло. Что-то невероятно увлекательное, но он не может заглянуть в её сокрытые за спадающими на лицо волосами восхитительные глаза и понять.

В ответ на его слова она лишь нервно посмеивается.

— Ты думаешь, что знаешь обо мне всё, да? — она наклоняется к разделяющей их перегородке так близко, что он видит, как мелко подрагивают её губы. Видит её глаза.

Они неуловимо изменились — теперь они сияют ярче, чем в прошлом месяце. Он видит, как сужаются и расширяются от волнения её зрачки и как она непроизвольно покусывает свои дрожащие губы. Сегодня она выглядит так, словно заявилась к нему после встречи с очередным чудовищем.

Но он знает, что он — единственное в её жизни чудовище. Другого у неё уже не будет.

— Нет, я так не думаю, — ухмыляется. Лениво откидывается на спинку стула и не сводит с неё глаз — и она послушно смотрит в ответ, не в силах разорвать зрительного контакта. — Я знаю.

Отчего дрожь пробивает всё её тело? Он щурится и присматривается к мелким деталям внимательнее. Её пальцы с силой смыкаются на красной пластиковой трубке — их костяшки белеют; её колотит, словно от озноба, а кожа бледнее обычного. Это страх.

Сегодня она приходит к нему до жути напуганной, и даже не им самим. Он разочарован.

— Тогда скажи мне, что я должна сейчас чувствовать, — впервые она не пытается назвать его чудовищем и не начинает их маленький диалог с пожелания скорейшей смерти. Он прекрасно знает, что подсознательно она давно уже желает ему не смерти, но традиции есть традиции. Сегодня что-то не так. — Скажи мне, где мне спрятаться от себя. Где мне спрятаться от тебя?

Пальцами она касается прозрачной перегородки — прижимает к ней свою ладонь в жесте доверительном. Что такого она натворила, что так быстро осознала своё к нему доверие? Взращенное с хирургической точностью, подкрепленное десятками откровенных разговоров. Он не врёт, когда говорит, что знает о ней всё. Наверняка он знает даже больше её психиатра.

Он понимает, что происходит в её голове. Чувствует. Контролирует.

— От себя не спрячешься, дорогая, — на её прикосновение он не отвечает, лишь небрежно проводит по перегородке указательным пальцем левой руки — сверху вниз. Он знает, что ей хватит и этого. — От меня — тем более. Думаешь, я не догадываюсь о том, что ты говоришь со мной не только во время наших свиданий?

Она дергается и ещё сильнее поджимает губы. Конечно же, он угадал. С её внутренним голосом он познакомился ещё четыре года назад, когда она впервые назвала его по имени. В тот самый день, когда её сияющие глаза впервые привлекли его внимание. Забавное совпадение, от которого до сих пор хочется довольно улыбаться.

Ничего о нём не зная, она называла голос внутри своей головы его именем. И пошла дальше, когда начала называть его именем полным. Приятно. Их связь зародилась даже раньше, чем он сам начинал её выстраивать.

— Почему ты не можешь хотя бы раз поговорить со мной нормально? — её голос срывается на хриплый, беспомощный шёпот. Удивительно, но она даже не пытается сквернословить и не просит его заткнуться. — Кроме тебя понять меня некому, поганое чудовище.

Он позволяет себе секундное разочарование. Торопится с выводами. Сегодня — как и всегда — у них есть всего тридцать минут, и за эти тридцать минут ему хочется прочесть её от корки до корки. Понять, с чем она пришла на это свидание. С чем-то по-настоящему особенным. Быть может, прекрасным.

В то, что она так быстро сломалась он не верит.

— Ты сегодня невероятно разговорчива, — тон его голоса вкрадчивый и мягкий, он всё ещё смотрит в её глаза и не позволяет ей отвлечься. Она и не пытается. Молодец. — Так, словно заявилась ко мне прямиком с представления.

Его слова невозможно понять неправильно — и её серые глаза расширяются от испуга. Лишь сейчас он обращает внимание на то, насколько ярче они выглядят в этот день. Обычно бледные, в большинстве случаев теряющиеся на её лице, сегодня они сияют. Для него — сильнее обычного. Так, словно мелкие искры медленно, но верно грозятся обернуться пожаром до самых небес.

Кроваво-красным. Или темно-бордовым, если ей повезёт. Он задумчиво облизывает губы.

— Нет, — она разочаровывает его дважды за несколько минут, но что-то в её жестах, в её дерганной мимике не так. И он начинает понимать, что именно. — Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.

Всё-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю своей тяге к искусству. Он наблюдал её в ней годами, подстегивал и провоцировал их зачастую однообразными беседами, и забрался так глубоко в её голову, что она не смогла сопротивляться и дальше.

Он кривит губы в довольной ухмылке. Всего четыре года — и она принадлежит ему.

— Тебе понравилось, правда? — он облокачивается на деревянную столешницу локтями и наклоняется ближе к перегородке — так близко, что та на короткое мгновение запотевает от его горячего дыхания. Почти шепчет. — Даже если ты хочешь доказать себе обратное — тебе понравилось. Этот зуд на самых кончиках пальцев, их удивительные взгляды, бьющий в голову адреналин. Скажи мне, дорогая, подарил ли тебе кто-нибудь цветы?

Они ведут беседу на грани фола — любое неверно сказанное слово будет трактоваться полицейскими как угроза, несмотря на то, что девчонке от силы лет семнадцать. У них ни шанса говорить прямо. Но кто запретит им говорить о представлениях? Возможно, куда более артистичных, чем те, что ставят в именитых театрах.

В таких выступлениях эмоции куда живее. Ярче. Красочнее — во всех возможных оттенках красного. Как жаль, что кровь не может предоставить им другой палитры.

— Нет, — она продолжает отрицать очевидное, придвигается всё ближе и ближе в попытках заглянуть ему в глаза — сквозь этот укрепленный, прозрачный и неприятно блестящий кусок пластика. Её глаза горят. — Мне не понравилось. Я не… не…

Ему кажется, что она вот-вот расплачется, но вместо этого она с силой ударяет кулаком по столешнице. Грохот привлекает внимание стоящего неподалеку офицера — тот хмурится и недовольно поглядывает в их сторону. За эти годы многие из них привыкли к её нестабильному поведению. Сколько раз она кричала на него? Сколько раз пыталась разбить трубку? Он быстро перестал считать. Офицер, очевидно, тоже.

— Не пытайся мне врать, — теперь он действительно шепчет, улыбаясь ей. — У тебя не выйдет. Я знаю обо всём, что творится внутри твоей головы — о каждой твоей восторженной мысли, обо всех постыдных желаниях, что, как птицы в клетке, бьются внутри. Они написаны у тебя на лице.

Вздрагивая в очередной раз, она едва не падает со стула. Страх застилает ей глаза и не даёт мыслить здраво. Её так легко читать, но сегодня она — книга, хаотично перелистывающая собственные страницы. Он уверен, что страшно ей вовсе не от того, что она делает свой первый шаг в мир настоящего искусства. Ей страшно от того, что она представляет себя где-то здесь.

В соседней камере, в ожидании смертной казни. Он смеётся вслух, вспоминая, каким оказывается сегодняшнее приветствие.

«Добро пожаловать домой, дорогая, я ждал тебя целых четыре года», — разве это не прекрасно? У него нет никакого желания видеть за решеткой и её тоже. Того, что он попал сюда, рискнув собственной жизнью, уже достаточно.

Риск оправдал себя полностью. Ей не хватает изящества, знаний и дисциплины, но она — идеальна. И когда-нибудь он сделает её совершенством.

— Не путай меня с собой, чудовище, — кажется, она берёт себя в руки. Сжимает ладони в кулаки — ему интересно, как пластиковая трубка до сих пор не трескается — и поджимает губы. Но её взгляд ни на мгновение не меняется. — Я тебе не твоё отражение и не твоя картина.

— Ты — другая форма искусства, дорогая.

Живая, мыслящая и дышащая работа длиной в несколько лет. Понимающая — даже тогда, когда сама едва это осознает. Восторг медленно, но верно будоражит его сознание. Ему хочется вырваться из этой тюрьмы лишь ради того, чтобы взглянуть, чем это закончится.

Ему хочется вырваться ради самого зрелищного своего представления.

— Но не думай, что из-за этого у тебя получится от меня сбежать, — его пронзительный шёпот заставляет её подняться на ноги — они тоже дрожат. Трубку она так и не вешает. — Ты уже не сможешь остановиться. Я буду ждать, когда придёшь ко мне сама.

— Я приду, — в её голосе — деланная уверенность и предательская дрожь. Стадия отрицания обещает быть короткой. — За тобой, чудовище, а не к тебе. И не думай, что у меня не получится.

— Получится, — довольно соглашается он. — У тебя многообещающий потенциал. До встречи, дорогая.

— Пошёл ты. Мудак.

Она не меняется. Грубит, отпихивает в сторону стул и с привычным грохотом вешает на место трубку. Сутулит плечи, когда идёт по коридору в сторону контрольно-пропускного пункта, запихнув руки в карманы толстовки, и не смотрит по сторонам. Притворяется.

А он добровольно возвращается в свою камеру в сопровождении пары конвоиров. Он почти уверен, что разглядывать до неприличия скучный, серый и покрытый пылью потолок ему осталось недолго.

Ему так хочется размять руки.