Художник

Современное искусство

— Громче, — произнесенное его хриплым голосом слово звучит как приказ.

Аманда не может громче. Она прогибается в спине, стонет и без того высоко и непозволительно шумно для этой огромной квартиры, где каждый звук отзывается эхом. Ей приходится прихватить зубами подушку, в которую она утыкается лицом, чтобы хоть немного успокоиться.

Новыми толчками — резкими, ритмичными, частыми — из её головы выбивает всякие мысли. Ей кажется, что её целиком и полностью поглощает обжигающее, неутолимое желание. Уже всё равно, сколько раз за сегодняшний день она говорила о ненависти к этому поганому мудаку; всё равно, что она извивается и выгибается под ним на широкой двуспальной кровати отца; всё равно, что могут подумать соседи, слыша её охрипшие, протяжные стоны.

Ей просто нужно больше. Ещё больше.

— Каждый… — его прерывистый шепот раздается у неё прямо над ухом, и ей жаль, что она не может видеть перед собой его жадных, горящих глаз. — Каждый должен знать, как сильно ты ненавидишь меня, дорогая.

Аманда может лишь захлебываться стонами и скулить. Она чувствует, как он хватает её за длинные, давно уже распущенные волосы и тянет их на себя, заставляя запрокинуть голову и потянуться к нему. А боли — боли почти не чувствует, даже когда он наматывает их на кулак и тянет ещё сильнее.

Мало. Так мало, что хочется просить.

С в удовольствии приоткрытых, искусанных губ срываются только глухие хрипы и изрядно отяжелевшее дыхание. Аманда пытается собраться с силами, но вновь сдаётся, когда он зубами впивается в основание её шеи у затылка. Как самое настоящее животное.

Кровь мелкими каплями падает вниз, пачкает дорогое покрывало. Заведенные за спину руки постепенно затекают. Она давно уже потеряла счёт времени и не может сказать, прошло всего несколько секунд или минут двадцать.

— Громче, — на этот раз приказ звучит настойчивей и сопровождается новым болезненным укусом.

Больше, пожалуйста, ещё больше. Она ни слова не произносит вслух, и голос её хрипит всё сильнее. Громче точно не получится. На мгновение в её воспаленном сознании проскальзывает мысль о том, что он её накажет.

И от неё одной Аманда закатывает глаза. Да. Пожалуйста, да.

Она слышит его приглушенный смех, кожей чувствует его тяжелое, горячее, но размеренное дыхание.

— Ты… — с трудом выдыхает она, когда понимает, что он больше не собирается двигаться. Замирает, не позволяя ей почувствовать ничего из того, чего она так хочет. — Ч… Черт…

Не такое наказание она себе представляла.

Ей хочется выплеснуть на него поток самых грязных ругательств, да только не выходит. Хочется уткнуться лицом в подушку и заскулить от несправедливости и зудящего под кожей желания, от такого близкого и такого далекого одновременно оргазма, но от хватки чудовища некуда деться. Он так и не отпускает её волос.

— Проси, — произносит он коротко, держит себя в руках куда лучше, чем она. Аманда не представляет, как это у него получается. Чудовище — не человек. — Покажи мне всю свою… ненависть.

Издевается. Ей бы скрипеть зубами и злиться, а выходит лишь дышать и бессильно дергаться, двигать бедрами в надежде уловить хоть толику тех жутких ощущений, что так ей нужны. Теперь Аманда тоже чувствует себя животным.

Голодным, потерявшим всякие человеческие ориентиры.

— Пожалуйста… — на выдохе, с трудом произносит она. Так сложно, так тяжело. — Продолжай. Ещё. Сделай мне больно… Что угодно. Я…

— Что? — даже в таком состоянии она распознает ухмылку в его голосе и почти воет от отчаяния в ответ. Ублюдок.

Всего одно короткое движение заставляет Аманду выгнуться дугой и зайтись не в стоне — в крике. Он с силой заламывает её руки, и боль острыми иглами пронзает плечи. Почему это так приятно? Так правильно? Она чувствует себя больной.

И снова говорит себе, что всё дело в тех препаратах, какие он скармливает ей каждый раз. Она не может быть такой сама по себе, правда? Может.

— Ещё, — она с надрывом шепчет, не в силах больше держаться. — Не останавливайся. Я так…

—…так? — он издевается, но она слышит, что и его терпение на исходе. Голос дрожит уже дважды, дыхание тяжелеет и учащается.

— Хочу тебя, — Аманда не выдерживает. — Просто… просто сделай что-нибудь. Мне не до твоих… м-м-м… игр.

— Это должно звучать как «возьми меня, мастер», дорогая, — его смех хриплый и сбивчивый. Шепот — горячий. — Но ты делаешь успехи.

Ей хватает всего нескольких новых толчков, чтобы мир перед глазами на мгновение расплылся в отвратительном белесом мареве под аккомпанемент её поскуливания. Тело дрожит и отказывается подчиняться, отказывается шевелиться, несмотря на то, что она до сих пор чувствует в себе его частые, теряющие привычный ритм движения.

Он тянет её за волосы сильнее. Животное.

Сейчас ей не стыдно за своё поведение, не стыдно за то, что чудовище заявилось к ней домой и не оставило её в покое даже здесь. Ей хочется без сил свалиться на кровать и забыть о том, что в мире существует что-то ещё, кроме навязчивых желаний собственного тела. Неважно, что эта кровать ей не принадлежит.

И за то, что она не слышит грохота входной двери в другом конце квартиры ей тоже не стыдно.

Когда Рейнард Гласс открывает дверь своей квартиры, он не задумывается о том, что та какофония звуков, какую он услышал ещё стоя на лестничной клетке, доносится именно отсюда. Он ставит на соседей, зная, что этажом выше часто чего только не происходит — там живёт какой-то режиссер, который то и дело снимает фильмы непосредственно в своей квартире и называет это современным искусством.

Судя по всему, современное искусство сегодня творится прямо в его доме — он отчетливо слышит женский стон. Рейнард невольно останавливается и мрачно хмурится, глядя в самый конец коридора. На дверь своей комнаты.

У него в голове не укладывается, что Аманда могла позволить себе нечто подобное.

В несколько широких шагов он преодолевает расстояние от прихожей до двери своей спальни, но та оказывается заперта. Он слышит ещё один стон, но на этот раз короткий и мужской. Его передергивает.

В жизни этой девчонки всего одна задача, одна цель — получить какое-никакое образование и удачно выйти замуж, а она ведёт себя хуже заправской проститутки, едва окончив школу. Ей и восемнадцать-то исполнилось всего две недели назад. Он надеется, что на этот раз та хотя бы выбрала себе достойного партнера.

У него под боком растет настоящее чудовище.

— У тебя есть пять минут, чтобы выйти и всё мне объяснить, Аманда, — с долей недовольства произносит он, прислонившись к дверному косяку.

И спустя минут десять она всё-таки открывает дверь. До неприличия растрепанная, в помятом и испачканном черт знает чем платье, с выглядывающими из-под высокого воротника синяками и даже кровоподтеками. Но её внешний вид и безумные, блестящие, словно у наркоманки глаза волнуют его в последнюю очередь.

Рейнард Гласс с отвращением смотрит на мужчину, который выходит из его комнаты вместе с ней. Почти на полторы головы выше дочери, темноволосый и кареглазый, тот застегивает верхнюю пуговицу на своей рубашке и смотрит на него с неприятной ухмылкой. Они уже виделись однажды, — на выпускном Аманды — и тот до сих пор выглядит в точности как когда-то упрятанный в тюрьму и больше полугода назад погибший Лоуренс Роудс.

От одной лишь мысли о том, что его дочери хватило ума лечь под кого-то в два раза её старше только потому, что тот напоминает ей сумасшедшего убийцу, у него дергается глаз.

— Приятно познакомиться, Рейнард.

По выражениям их лиц и не скажешь, что кому-то знакомство может показаться приятным. Как у него наглости-то хватает. И откуда тому известно его имя? Наверняка Аманда излишне много болтает.

— Не могу сказать, что это взаимно, — буквально выплевывает он с откровенной неприязнью. — В вашем возрасте надо думать о собственных детях, а не…

У него нет слов.

— Обо мне она задумывается куда чаще, чем я о ней, — самодовольную ухмылку с лица этого человека хочется стереть чем-нибудь тяжелым.

— Аманда, — Рейнард решает просто не обращать на него внимания и наконец-то обращается к дочери. — Я могу смириться с тем, что у тебя в голове полно выдуманных проблем; я могу стерпеть твоё хулиганское поведение в школе и даже эти злосчастные лилии. Но строить из себя лолиту для взрослого мужчины — это уже слишком. По-моему, в прошлый раз я вполне понятно объяснил тебе, что ваши «встречи» должны прекратиться — расскажи мне, где в этой фразе ты умудрилась услышать призыв запрыгнуть к нему в постель.

Он не стесняется в выражениях и не считается с тем, что легко может задеть если не чувства дочери, то хотя бы достоинство её ухажера. Если того, конечно, можно так назвать. Рейнард Гласс считает себя выше их обоих. Он считает себя правым и не собирается отступаться от своих слов.

К его удивлению, Аманда снова смеётся. Запрокидывает голову — точно так же, как в прошлый раз — и демонстрирует то ли синяки, то ли укусы на своей шее, заходясь почти в истерике. Она выглядит едва ли не сумасшедшей, и этот её вид заставляет его кривиться от отвращения.

Её наглый спутник только усмехается. Рейнард даже не может сказать, умеет тот держать лицо или просто оказывается адекватнее его дочери.

— Знаешь что, отец? — Аманда смотрит на него странно блестящими глазами, наконец прекратив смеяться. — Пошёл ты.

Не этого от неё ждёт. Он хочет высказать ей всё, что думает о её поведении и том, насколько она отбивается от рук, но Аманда оказывается быстрее. Разворачивается на каблуках и выходит сначала в прихожую, а потом и из квартиры. Хлопает дверью — и с потолка едва не осыпается штукатурка.

— Справедливости ради, это всё-таки была твоя постель, Рейнард, — с издевательски широкой улыбкой произносит похожий на серийного убийцу поганец, прежде чем выйти из квартиры вслед за Амандой.

Больше всего Рейнарду Глассу хочется налить себе виски и позвонить миссис Браун, чтобы назначить дочери внеплановый прием, но вместо этого он глубоко вздыхает и набирает совсем другой номер.

Он уверен, что Аманду нужно просто поставить на место — и она сразу же выбросит из головы все эти глупости. Пусть и дальше рисует свои лилии, но не отбрасывает при этом тень на всю их семью.