Художник

Картина первая: старые шрамы

В старом парке сегодня ни души. Прохладный ветер колышет кроны деревьев, заставляя отбрасывать на землю причудливые тени. Сейчас, когда на парк опускается ночь, они кажутся по-настоящему опасными — можно последовать за одной такой тенью и затеряться навсегда.

Стоя в тени, прислонившись к массивному стволу дуба, Аманда наблюдает за своим спутником безжизненными серыми глазами. Марк Гордон — её одноклассник — выглядит довольным собой. Наверняка он пригласил её сюда, чтобы в очередной раз поиздеваться. Ему недостаточно того, что он сотворил парой недель ранее. Втёрся в её сломанное, давно уже подбитое доверие и делал вид, что играет на её стороне.

«Мне всё равно, что там произошло в прошлом», — с фальшивой улыбкой заявлял он несколько раз. А потом предал на глазах сотен голодных до подробностей подростков — вытащил на поверхность малейшие детали её отвратительной жизни прямо в школьном холле. Нашёл даже фотографии.

Аманда не верит в любовь, не верит даже в симпатию, но считала разумным поверить хотя бы в дружбу. Очень зря. Тогда она заглянула в серо-голубые глаза Марка и увидела там лишь противное торжество. Наверняка он считал себя невероятно классным, когда бил ей по самому больному месту. Но мог ли он сделать ей больно? Разве что физически. Для того, чтобы задеть Аманду по-настоящему нужно очень постараться.

— Знаешь, Гласс, — он обращается к ней таким похабным тоном, что её невольно передергивает. Глаза его сверкают в полумраке — отвратительно. — Мне показалось, что не стоит просто оставлять тебя наедине со своим горем. Ты уже опытная в таких делах и наверняка не станешь сопротивляться, если на тебя ещё кто-нибудь нападёт. Так ведь? Силёнок не хватит.

— А у самого-то хватит? — она храбрится, когда ухмыляется ему в лицо.

Ей давно уже до тошноты противно слышать от окружающих подобные слова. «Ты не сможешь», «у тебя не хватит сил», «не твоего ума дело», «у тебя нет перспектив» — изо дня в день её преследуют одни и те же слова, будто она прокаженная. Аманда считает, что у неё достаточно сил, раз она до сих пор жива. И больше она не собирается умирать первой.

Перед глазами невольно всплывает чужой насмешливый, но такой довольный взгляд. Не первой.

Марк, видимо, находит её слова смешными и позволяет себе смеяться вслух. Подходит к ней всё ближе и ближе, пока наконец-то не прижимает её к дереву своим телом. От него несёт каким-то удушливым парфюмом и дешевым пивом. Аманда упирается рукой в его грудь и безо всякого сожаления заезжает ему коленом между ног.

— Сука, — сквозь зубы ругается Марк, и на этот раз она замечает в его глазах настоящую злость.

Неужели до этого он был уверен, что она совсем не будет сопротивляться? Сломанная Аманда Гласс — единственная оставшаяся в живых жертва серийного убийцы и себя самой, со шрамами на запястье правой руки и шее — легкая добыча. Он наверняка думал, что взять её будет так же легко, как убедить в наличии у него каких-то чувств полутора месяцами ранее. Нет.

Он наступает на неё вновь, но она ловко ускользает от его цепкой хватки, буквально ныряя ему под локоть. Аманда — худая и не особо-то высокая, она даже может назвать себя ловкой. Передвигается она уж точно куда легче, чем Марк. Но он всё-таки сильнее. Он хватает её за руку выше локтя и с такой силой толкает обратно к дереву, что от удара спиной о ствол у неё вышибает дыхание. Больно.

— Ты убежать, что ли, думаешь? — он почти рычит, стискивая пальцами её шею. Дышать становится сложнее. — Тебя искать никто не станет. Решат, что опять решила с собой покончить. И никуда отсюда ты уже не уйдёшь. Я не просто так терпел тебя почти два месяца, чтобы не поиметь с этого ничего, кроме твоего постного лица. Ты эмоции-то хоть умеешь испытывать какие-нибудь или в том же детстве и разучилась?

Его смех — звонкий, совсем ещё мальчишеский — режет уши. Аманда кашляет от всё плотнее смыкающейся на шее ладони. Она не умрёт первой. Его руки грубо скользят по её телу от бедер до груди под плотной толстовкой, и она пытается от них отбиться, когда чувствует мощный удар в живот. Марку наверняка всё равно, останется ли она сегодня в живых, даже если интересуют его совсем другие вещи.

Аманда жадно глотает ртом воздух. В её безжизненных глазах проглядывает странный блеск. Она думает обо всём, что с ней произошло — о том, сколько раз ей делали больно. О своём жутком чудовище, об отце, о многолетних издевательствах одноклассников, о подобных глупых шутках, — кому-то же пришло в голову, что убедить искалеченную Аманду Гласс в своей любви будет забавно — о намерениях, подобных тем, какие преследует Марк. Ему хочется воспользоваться её телом, потому что он уверен, что ему за это ничего не будет. Аманда догадывается — тот думает, будто сумеет сказать, что она сама его об этом просила. Если, конечно, ей повезёт выжить.

Дрожащей рукой она нащупывает в кармане складной нож. Она носит его с собой уже несколько лет, но до этого дня он ни разу ей не пригодился. Марк расстегивает её одежду и смотрит на неё с таким превосходством, словно считает себя богом. Богов не существует, Аманда знает точно. Когда она со всем отчаянием молилась им в свои тринадцать, ответило на её молитвы только чудовище. А ей сегодня хочется ответить на чужие.

Марк сильнее неё, но сталь сильнее Марка. Лезвие ножа с легкостью входит ему между ребер и он сгибается пополам от боли. Аманда дергает нож обратно на себя и завороженно смотрит на растекающееся по чужой одежде пятно алой крови. Она чувствует запах металла. Она почти убивает человека. Он корчится от боли и зажимает рану руками, словно не в силах поверить, что это происходит именно с ним. Не в силах поверить, что у его действий могут быть последствия.

Аманда улыбается — так странно, так широко. Её очередь делать больно.

— Ты, мать твою, чокнутая! — он орёт, от его крика едва не закладывает уши. Аманда морщится, но всё-таки делает несколько неуверенных шагов в его сторону. — Звони девять-один-один!

— А станет ли кто-нибудь искать тебя? — спрашивает она, прежде чем вновь вонзить лезвие в его плоть.

Ещё, ещё, ещё. Сталь легко входит в бедро, почти задевая кость; без препятствий проходит сквозь предплечье. Аманда знает, куда стоит бить, чтобы Марк прекратил дергаться, кричать и сыпать проклятиями. Ей просто не хочется. В этом богами забытом парке почти не бывает людей даже днём, не говоря уже о ночи. В этом богами забытом парке его криков никто не услышит.

Она уверена, что Марк думал точно так же, когда тащил её сюда.

— Господи, хватит! — воет он, катаясь по земле от боли. Она видит, что ему страшно. Не остаётся и следа от Марка-храбреца, уверенного в своих силах и в том, что её — Аманду безо всяких эмоций — никто не станет искать. Интересно, нравятся ли ему её эмоции сейчас?

Её серые, совсем недавно такие безжизненные глаза горят огнём, а на бледных губах играет улыбка. Она касается его ножом вновь и вновь, и не понимает, почему эти ощущения такие ненормально приятные. Ей хочется разорвать его в клочья за то, что он намеревается с ней сделать и заставить страдать так, как он не страдал ещё никогда в своей никчемной жизни. Футбол? Никогда больше он не будет в него играть. Смешки с девчонками из группы поддержки? Не посмотрят они больше в его сторону. Попытки расправиться с ней? Она позаботится о том, чтобы он не мог об этом даже задуматься.

На этот раз смеётся она — громко, ярко и пугающе холодно. На её руках его кровь, черная толстовка кое-где перепачкана, а на лице застывает выражение настоящего удовлетворения. Аманда не понимает, почему это так приятно — делать больно другим. Почему так приятно чувствовать забивающийся в ноздри запах свежей крови и видеть как кто-то, кто сам хотел избавиться от неё, бьётся в муках и стонет от боли.

Ей страшно, но пока ещё не так сильно, чтобы остановиться. Гнев и ненависть — не только к Марку и всем тем, кто пытался её сломать, но и к самой себе — ещё застилают глаза. Из чистого любопытства, вспоминая о том, что происходит с ней в далекие тринадцать, она касается его шеи.

— Нет! — Марк снова кричит. Дёргается. Как она может оставить что-нибудь осмысленное на его коже, когда он не застывает ни на мгновение? Она бьёт его рукоятью ножа в висок. — Хватит, больная ты сука! Чего ты хочешь?

— Заткнись, пожалуйста, — она улыбается ему — так вежливо. — Мешаешь.

— Что тебе нужно? Деньги? Внимание? Чего тебе, блядь, не хватает⁈ — Марк пытается схватить её за горло, но в этот момент она нажимает лезвием на кожу прямо у него под кадыком. Он замирает. Его трясёт, его глаза наполняются слезами. — Прошу, остановись, пока ещё не поздно. Я обещаю, что никому тебя не сдам… Просто хватит…

Аманда медленно, самым кончиком лезвия выводит на тонкой коже его шеи причудливые линии, — лилии — а он плачет, словно девчонка. На мелкий, блестящий от крови цветок даже смотреть противно.

— Нет! Нет, господи, нет! — в отчаянии, почти истерике вопит он, когда она заносит нож и со всей силы вонзает прямо в ненавистный цветок.

Последние слова Марка — это невнятное бульканье и отвратительный хлипкий звук, с которым нож выходит из его ещё горячей плоти. Аманда переводит взгляд с его безжизненных глаз на окровавленную сталь и обратно, старается понять, что происходит. Смеётся. Она смеётся так громко, что ей кажется, будто сейчас на её смех слетится весь город.

Город от них очень и очень далеко.

В старом парке сегодня ни души. Прохладный ветер колышет кроны деревьев, заставляя отбрасывать на землю причудливые тени. Сейчас, когда на парк почти уже опускается ночь, свет огромного костра превращает эти тени в настоящих фантомов чужих кошмаров и желаний.

Аманда стоит близ пламени в своей черной футболке. В кармане джинсов лежит нож, а её плотная толстовка сгорает в этом прожорливом огне вместе с телом Марка Гордона. Он умирает так уродливо, но горит так красиво, что она невольно засматривается. Бьющий в нос до тошноты сладкий запах нравится ей куда меньше, чем запах крови. И она уверена, что скоро её начнёт тошнить не только от запаха.

Марка не станут искать в этом богом забытом месте. А даже если когда-то и найдут — он достаточно глуп, чтобы стать жертвой лесного пожара.

Выбираясь оттуда, Аманда всё ещё улыбается.

Сегодня ей душно в собственной комнате. Ей душно даже в собственном теле. Её тошнит с самого утра, ей хочется выцарапать себе глаза каждый раз, когда она заглядывает в зеркало. Под её глазами — глубокие синяки, а в её глазах — до дрожи пугающие искры и усталость.

Аманда обхватывает голову руками и зарывается глубже под одеяло. Страх прошивает всё её тело, заставляя битый час дрожать в собственной постели, время от времени кое-как добираясь до ванной комнаты. Утром она выглядела и вела себя так плохо, что отец разрешил ей остаться дома. Он посчитал, что она заболела, не имея ни малейшего понятия о том, что происходит с ней на самом деле.

Она убила человека. Жестоко и так пугающе легко. Самое жуткое, что в ту ночь ей даже нравилось чувствовать свою власть над чужой жизнью, нравилось чувствовать как та утекает сквозь пальцы, растекаясь лужами крови по влажной земле парка, пачкая листья и мох. Она отчаянно кричит в подушку, прихватывает её зубами. Ей так страшно.

Крики Марка до сих пор эхом отдаются в её голове. Она слышит их и видит его полные ужаса глаза. И в тот момент ему наверняка было страшнее, чем ей сейчас. Неужели она становится точно таким же чудовищем, с каким когда-то сталкивается сама? Тошнота новой волной подкатывает к горлу и заставляет её кубарем скатиться с кровати.

Желудок стягивает судорожными спазмами, Аманду несколько раз рвёт. У неё нет сил даже разогнуться и она продолжает хвататься за керамические бортики ванной, лишь бы удержаться и не свалиться на пол. Она не может понять, тошнит её от то и дело всплывающих перед глазами картин и воспоминаний о жуткой вони горящей плоти или от самой себя. Она не может понять, пугает она себя сама или её так страшит перспектива быть пойманной.

Убийство — это не глупая подростковая шалость, а тяжкое преступление. Аманда уверена, что пройдёт совсем немного времени, прежде чем тело Марка всё-таки найдут. То, что остаётся от его тела. Она своими глазами видела сегодняшний новостной сюжет о том, что тот самый парк выгорел почти наполовину — летом там слишком сухо и пламя поглотило не только тело, но и деревья, прослойку из листьев и мха, часть почвы. И её толстовку. Мысль о ней настолько навязчивая, что Аманда нервно смеётся.

Честно говоря, толстовка-то ей куда дороже погибшего Марка.

«У тебя восхитительные глаза», — чужой голос звучит в её голове так отчетливо и громко, что она испуганно оборачивается, словно его обладатель может стоять у неё за спиной. Никого.

Аманда с трудом поднимается на ноги и заглядывает в висящее на стене зеркало. На фоне оформленной в насыщенно-синих тонах ванной она смотрится подобно бледному пятну. Её длинные седые волосы спутаны и растрепаны, падают на лицо и частично прикрывают бледно-серые глаза. С такой же бледной кожей, в белой растянутой футболке она напоминает себе привидение. И будь её глаза все теми же тусклыми и безжизненными, какими она видела их в зеркале ещё вчера, то она могла бы сойти и за серую мышь. Только они больше не такие.

Ей кажется, что сегодня, как и вчера ночью, глаза пылают на её лишенном эмоций лице. Выделяются и буквально кричат о том, что убила Марка именно она. Ей кажется, что стоит кому-то в них заглянуть — и они сразу же всё поймут. Почувствуют, узнают, ощутят тот же запах жженой плоти и свежей крови, какой она чувствует до сих пор. Не смогут не почувствовать.

Они придут за ней и отправят её в «Сан-Квентин», где она, в отличие от Лоуренса, будет считать дни до своей смертной казни.

«Ты, может быть, сумела бы достичь моего уровня», — Аманда снова слышит его. Её так раздражает, что он говорит с ней даже тогда, когда она к нему не приходит. Ей так отвратительна мысль о том, что он её понимает. Она представляет его снисходительный взгляд и шелестящий голос — уверена, что тот станет говорить ей о том, что это только начало. О том, что она не сможет остановиться.

С отчаянным криком она переворачивает небольшую стеклянную полку, заставленную десятками бутылок и банок. Многие из них разлетаются вдребезги вместе со стеклом, осыпая пол ванной блестящим в ярком свете ламп дождём из осколков и липкими каплями уходовых средств. Аманда наступает на них, не замечая боли и выступающей на ступнях крови. Ей хочется ещё больнее. Она заслуживает наказания.

Аманда уверена, что сможет остановиться. Она просто не станет продолжать.

«Станешь», — от этого голоса в голове становится только хуже. Она воет, как раненная собака.

Осколки стекла впиваются в её обнаженные ноги, когда она падает на колени, в ладони, которыми она касается пола, и забиваются под ногти, стоит ей только с силой сжать пальцы в попытках поцарапать кафельный пол. В голову приходит мысль пойти в полицию и заявить о том, что она натворила. Сдаться. Чистосердечное признание способно смягчить вину и очистить совесть. Так ведь?

«Враньё», — она не понимает, когда он начинает говорить с ней голосом Лоуренса. Этим отвратительным, хриплым голосом. Все её внутренности неприятно сжимаются, когда она его слышит.

Аманда смотрит на свои израненные ладони и чувствует, что её снова тошнит. Она знает, что не найдёт в себе сил обратиться в полицию или рассказать хоть кому-то о том, что с ней происходит. Закапывая свои ощущения поглубже, она пытается вспомнить, бывала ли она в тюрьме в этом месяце — таким как он не положено больше одного свидания в месяц.

Впервые за прошедшие четыре года это свидание нужно ей так сильно.