Художник

Воображаемый друг

— Рейнард, не вздумай сразу же ставить на ней крест, — тяжело вздыхает Эвелин Гласс, глядя на своего мужа. Его брови недовольно сведены на переносице, губы поджаты — ещё немного и сомкнутся в едва заметную на лице бледную линию. Она видит, что он злится.

Сегодня они с их тринадцатилетней дочерью впервые посетили психотерапевта. В глазах Эвелин повод незначительный и глупый — девочка, как и многие дети, общается с воображаемыми друзьями. Детская непосредственность, буйная фантазия, совсем иные взгляды на мир, нежели у взрослых и сформировавшихся личностей, — всё это позволяет детям придумывать себе не только друзей, но и целые миры. Пусть и в тринадцать лет.

К сожалению, Рейнард оказался с ней не согласен. Аманда без задней мысли рассказала ему о своем друге по имени Ларри, с которым общается едва ли не каждый день, и даже поделилась их любимыми темами для разговора. Эвелин жалеет, что упустила этот момент из виду — зная об отношении своего мужа к любым психическим отклонениям, она вполне могла остановить дочь — и не успела сгладить ситуацию. Психотерапевт, к которому они привели Аманду, занял его сторону.

— Ты в своем уме, Эвелин? — раздраженно бросает Рейнард в ответ. Кажется, что ещё мгновение и он закатит глаза и стукнет ладонью по столу, за которым сидит, но ничего так и не происходит. Он лишь тяжело выдыхает и поглядывает в сторону гостиной, где остаётся сидеть Аманда. Вместе со своим воображаемым другом. — Врач утверждает, что это психотические фантазмы — один из симптомов, какой при отсутствии должных наблюдения и терапии может рано или поздно перерасти в шизофрению. Я не потерплю ещё одного ненормального в своём доме, даже если это моя дочь.

— Может перерасти, а может и не перерасти, — она улыбается ему и старается успокоить. Рейнард излишне категоричен и не понимает, что рубит сплеча, опираясь лишь на свои эмоции и негативный опыт.

С его бабушкой до её смерти они никогда не виделись. Она может судить лишь по тому, что Рейнад рассказывал ей сам — её муж не единожды говорил о том, что та, поддаваясь голосам в своей голове, пыталась убить собственного сына и в один момент подняла руку и на внука. Вот только между его бабушкой и их дочерью Амандой — огромная пропасть, о которой сказал им даже психотерапевт. Да, склонность к заболеванию может быть наследственной; да, её фантазии выходят — совсем немного! — за грань разумного, но она никому не причиняет вреда.

И не причинит. В этом Эвелин точно уверена. Аманда — спокойный и светлый ребенок, она и мухи не обидит.

— Ты же слышал доктора Салливана — с такими состояниями у детей легко справиться, а значит она будет точно таким же ребенком, как и все остальные. Да, тринадцать лет — это немного поздновато для воображаемых друзей, но случается и такое. Честное слово, Рейнард, будто ты не знаешь, как это работает. К тому же, что ты собрался делать, если не обеспечить ей достойное лечение? Отказаться от дочери? Знай, что этого я тебе не прощу.

Он смотрит на неё, щурит свои льдисто-серые глаза и на мгновение ей кажется, что уж сейчас-то он повысит голос. Накричит на неё, а то и применит силу. За тринадцать лет семейной жизни она видела Рейнарда в ярости всего дважды, однако этого оказалось достаточно. Время от времени тот просто не в состоянии себя контролировать — принимает импульсивные, необдуманные и чаще всего ошибочные решения. И однажды он её всё-таки ударил. Эвелин помнит об этом до сих пор и ждёт удара в каждой новой их перепалке.

Её муж всего лишь недовольно кривит губы и даже не поднимается из-за стола.

— И ты думаешь, что это меня остановило бы? То, что ты мне этого не простишь? Не будь наивной, Эвелин, — он отмахивается от неё, словно от назойливой мухи. — Если это лечится — я готов обеспечить ей любое лечение, потому что у меня нет ни времени, ни желания вкладываться в ещё одного наследника. Но если лечение не даст никакого эффекта, мне придётся прибегнуть к другим методам.

Они говорят об этом не впервые. Все эти тринадцать лет её здорово раздражало отношение Рейнарда к ребенку. Аманда для него будто бы и не дочь вовсе, а одна из удачных инвестиций, какая должна рано или поздно окупиться, — тогда-то он её и продаст подороже. И сколько она ни пыталась привить ему другие ценности, ничего у неё так и не вышло.

Рейнард Гласс — бизнесмен до мозга костей, и простые семейные радости ему чужды. Оттого-то ему и нужна идеальная, прекрасно воспитанная и здоровая дочь. Кому и как он сумеет её продать, если она и в сознательном возрасте продолжит общаться с несуществующими друзьями? Никому, конечно же.

Эвелин тяжело вздыхает и массирует переносицу пальцами правой руки.

— Скажи мне, дорогой, зачем тебе вообще семья? — устало спрашивает она. Разговор грозится зайти в тупик и прийти к тому, чем обычно заканчивается каждый их спор. — Ты ни в грош не ставишь нашу дочь, а уж о себе я вообще молчу. Когда ты в последний раз спрашивал как у неё или у меня дела? Когда в последний раз проводил с нами время? Едва ли у тебя получится вспомнить. Ты так любишь требовать что-то от других, но сам никогда не даёшь ничего взамен. И ты считаешь это нормальным, Рейнард? Семья — это не один из твоих контрактов; а я или Аманда — не твои деловые партнеры, о которых можно забыть, получив желаемое.

— Вы обеспечены всем, — абсолютно всем — чего тебе ещё не хватает? Многие могут лишь мечтать о такой жизни, — он пожимает плечами. Ей кажется, что её слова его не задевают. Ему наплевать.

— Не всё в этой жизни решается деньгами, — теперь губы поджимает она. Повышает голос. — Ты можешь сколько угодно пытаться откупиться ими от меня или своих любовниц, но от Аманды — от Аманды откупаться деньгами не смей. Это твоя дочь, и если ты так хочешь вырастить из неё «отличную партию» — будь добр ею заниматься. Попробуй с ней пообщаться, может, после этого у неё и в воображаемых друзьях отпадёт необходимость.

Снова и снова всё сводится к одному. Они с Рейнардом не понимают друг друга, и сейчас, спустя столько лет брака, Эвелин уже не может сказать, что когда-то нашла в этом черством, расчетливом и эгоистичном мужчине. Его ухаживания в те годы казались красивыми, отношение — трепетным. Она до сих пор вспоминает о том, что при знакомстве с его родителями смотрела на то, как трогательно относится отец Рейнарда к своей жене и наивно полагала, что её собственный муж в будущем станет таким же.

Он оказался человеком совсем другим, а его отец всего лишь прикрывался ширмой участливости и учтивости на людях. Они с сыном почти не отличались друг от друга.

— В её возрасте стоит общаться со сверстниками, но она и этого не может, — и сейчас он не в состоянии замолчать, лишь продолжает сыпать упреками. — Ты сама слышала, что она сказала на приеме — ей это не интересно. Мне, как ты понимаешь, тоже.

— Хоть раз подумай о ком-то, кроме самого себя, боже мой! Аманда — единственное, что ещё как-то склеивает нашу семью. Ей нужен отец, иначе я бы уже давно подала на развод.

— Ещё один повод подумать о том, что с ней делать, если терапия не даст никакого эффекта.

Эвелин понимает, что больше не выдержит. Иногда ей хочется отвесить своему мужу пощечину — такую, чтобы у него в ушах звенело — и уйти из этого дома. Желательно навсегда. Но она может позволить себе лишь кричать. Нет, не кричать — пытаться до него докричаться.

Аманда зажимает уши руками и пытается закрыться от мира своими длинными пшеничного цвета волосами — те спадают на лицо, когда она опускается на колени. Ей не хочется слушать, как родители в очередной раз ругаются, но ладонями их не приглушить.

Она широко распахивает глаза, слыша короткий вскрик матери. Становится не по себе.

— Как ты думаешь, когда они закончат? — спрашивает она вслух.

Единственный её друг — тот, кто прислушивается к ней и никогда не оставляет — слышит её и тогда, когда она не произносит ни слова, но Аманде куда проще говорить с ним вслух. Собственный голос успокаивает не хуже чужого.

«Не знаю, — он всегда отвечает ей в голове. Его голос серьёзный, глубокий и совсем не похож на детский — другие мальчишки звучат выше и будто бы как-то ломко. Ей так не нравится. — Пойдём отсюда? На улице потише».

— Ага, — Аманда поднимается на ноги и отряхивает длинную синюю юбку. — Только возьму кое-что.

На полке в её комнате лежит небольшой швейный набор. У неё так и не получилось научиться шить, но часто она находит ему совсем другое применение — в какой-то момент Аманда поняла, что с помощью иголок можно изучить что угодно. Собственную боль или внутренности насекомых и животных покрупнее, вроде лягушек. А ещё иголками можно отогнать назойливых детей во дворе.

Вниз по лестнице она сбегает быстро и неосторожно — едва не спотыкается и не валится с ног. Дверь открывает ещё быстрее. Дома оставаться не хочется, а здесь, внизу, родителей уже не слышно. Здесь ярко светит солнце и гудят поодаль машины, слышатся редкие голоса прохожих.

Аманда ни на кого из них не смотрит. Ей хочется дойти до своего секретного места — до небольшого закутка между домами, куда никто обычно не ходит. Там она прячет все свои маленькие тайны. Саму себя, свой дневник, своего друга и свои эксперименты со швейными иглами.

Ей до сих пор стыдно делиться этим с кем-то, кроме Ларри. И когда доктор сегодня спрашивал её о том, делала ли она когда-нибудь больно другим, она уверенно ответила, что нет.

— Хотя врать нехорошо, конечно, — рассуждает Аманда вслух.

«Но это ложь во благо, — отвечает ей Ларри. Мысленно она соглашается. — Иначе твой отец разозлился бы ещё сильнее. И мы делаем это из чистого любопытства — мы никому не желаем зла».

— Или ещё хуже — разозлилась бы мама, — она даже вздрагивает. — Ты прав.

Забывшись в их короткой беседе, Аманда не замечает как налетает на кого-то из прохожих и едва не падает на асфальт. Она с трудом удерживает равновесие и поднимает взгляд — у мужчины перед ней длинные темные волосы, спадающие на лицо и почти скрывающие собой яркие карие глаза, и мягкая, но какая-то противоестественная улыбка. Странная. На улице лето, а он носит перчатки — белые, они сильно выделяются на фоне рукавов его длинного черного пиджака. Не только улыбка, он весь кажется каким-то странным.

— Простите, — невнятно бормочет Аманда и пропускает этого человека вперёд.

— Ничего страшного, — его голос низкий, глубокий и шелестящий — он чем-то напоминает Ларри. Своими руками в перчатках этот мужчина протягивает ей небольшой набор иголок. — Твоё?

Она не заметила, как тот выпал у неё из кармана.

— Да, — она хватается за небольшую пластиковую коробочку и прижимает её к груди, словно главную свою драгоценность.

— Обращаться с инструментами нужно аккуратно.

— Я знаю, спасибо, мистер, — Аманда кивает мужчине и проходит вперёд, раз уж ему не захотелось идти самому, когда она уступала ему дорогу. Ей не по себе и она старается успокоиться, обратившись к единственному, кто понимает её всегда. — Пойдём, Ларри, мы и так опаздываем. Если сильно задержимся, то мама попытается нас найти.

Ларри ей не отвечает, а она спешит вперёд и, поворачивая за угол, не замечает, как странный мужчина ухмыляется и с долей удивления оборачивается ей вслед.

Она ещё не догадывается, что скрывается за этим взглядом. Тринадцатый день рождения грозится стать самым страшным и значимым в жизни Аманды.