Художник

Попытки в пытки

В том помещении, где он наконец-то открывает глаза, тусклое освещение и пахнет пылью и сыростью. Ему хочется дернуться, но конечности плотно зафиксированы — так, как обычно не делают даже в тюрьмах. Вместе с сознанием возвращается и головная боль, и в первые мгновения он не может даже оглядеться как следует.

Это место напоминает заброшенную станцию метро и он точно знает, где оно находится. Стоит пройти чуть дальше по длинному тоннелю — и можно попасть в один из канализационных стоков Лос-Анджелеса. Он творил там какое-то время, потому что найти более уединенного места не вышло. Сюда же кто-то притаскивает несколько маломощных ламп — скорее всего, на батарейках — и какую-то больничную мебель. Например, этот металлический стол с возможностью закрепить конечности ремнями — определенно больничный, а из остальной мебели он может разглядеть лишь низкий столик.

На нём всё та же безвкусная оранжевая тюремная роба, и он позволяет себе разочарованно выдохнуть. Он догадывается, кто затащил его сюда аж из «Сан-Квентина» и ему не интересно, каким образом она эта провернула. Просто хочется размять руки. Он так устал за эти четыре года. Там красок даже меньше, чем в этом богами забытом месте.

— Я тебя слышу, — произносит он спокойно, словно и не должен в своём положении казаться жертвой. Это даже любопытно — впрочем, у любого любопытства есть предел. Задерживаться в его планы не входит. — Выходи. Я знаю, что это ты — я же говорил, что рано или поздно ты ко мне придёшь.

И он угадал. Девчонка выходит из падающей от одной из каменных колонн тени и смотрит на него своими большими серыми глазами. Длинные, давно уже полностью поседевшие волосы спадают ей на лицо и слегка колышутся у неё за спиной, словно от ветра. Она несуразно худая и бледная, совсем ещё подросток. Сколько ей там? Семнадцать, должно быть? Или восемнадцать? Считать не хочется. Но её глаза — в её восхитительных серых глазах читается неподдельная тяга к прекрасному.

Как же хочется устроить ей настоящее представление. Навсегда запечатлеть её в одном мгновении и исправить допущенную в прошлом ошибку. В своей тонкой руке она сжимает медицинский скальпель — ей, судя по всему, тоже не терпится начать. Он говорит себе, что любопытство — не порок, когда решает за ней понаблюдать.

Он уверен, что она ничего не сумеет сделать. Тяга к прекрасному — это всего лишь начало, а чтобы шагнуть за грань требуется нечто большее. Ей не хватит сил. Чтобы шагнуть за грань нужно переступить через себя и забыть о том, что кровь хоть чем-то отличается от красок.

— Никак не можешь избавиться от своего желания взглянуть на мою смерть? — он улыбается ей, когда она подходит ближе и скользит взглядом по его телу. В отличие от него, она хмурится. — Тебе придётся здорово постараться, дорогая, потому что искусство — это вовсе не те глупости, какие ты представляешь себе в своей больной голове.

— Твоя смерть — не особенная, чудовище, — она буквально выплевывает эти слова ему в лицо. Смотрит на него хмуро и на этот раз он замечает в её взгляде то, на что сначала не обратил внимания. Его смерть не станет особенной хотя бы потому, что она — не первая и даже не вторая в её списке. — Только для меня.

Длинными бледными пальцами она расстегивает пуговицы на робе и присматривается к его грудной клетке. Явно не забывает о его творчестве, и это даже приятно. Она всё ещё понимает. Как далеко она сумеет зайти? Ему не хочется умирать, едва выбравшись из тюрьмы. И гораздо раньше, чем через двадцать пять назначенных ему лет. Если его маленькая поклонница настроена по-настоящему серьёзно, то ему нужно найти способ повлиять на неё. И быстро.

В её серых глазах плещутся ярость, любопытство и нездоровое восхищение. Она смотрит и смотрит на него, пока не делает свой первый надрез аккурат над самым сердцем. Больно. Наверняка останется шрам — прикладывая силу, она берет слишком глубоко. Ей не достаёт ни опыта, ни изящества.

Но работает она с четким ритмом — в четыре четверти. Замечательно.

— Так нравится? — он не позволяет себе даже шипеть от боли. Ухмыляется.

— Нет, — но смотрит она на него так внимательно, словно всё-таки нравится. — Ненавижу тебя. Ты знаешь, сколько пришлось потратить, чтобы притащить тебя сюда? Чтобы сделать вид, что ты всё-таки сдох в очередном пожаре в вашей тюрьме? Вряд ли. Но сейчас никто не станет тебя искать.

Как же ей не хватает понимания этой жизни. Девчонка так легко вскрывает карты, будто и впрямь верит, что он никогда уже отсюда не выберется. Он её старше, крупнее и сильнее, и даже если в ближайшие час-два ему и не хватит сил просто вырвать эти крепления, он будет в состоянии сделать это позже. И тогда центром композиции станет она. Неужели это не приходит ей в голову? Или малышка уверена в своих силах и считает, что ей хватит и часа? Ему хочется на это посмотреть. Жаль, что в таком случае на кону окажется его собственная жизнь.

Он слегка выгибается от нового прикосновения холодного металла к коже. Она вытащила его из тюрьмы с гарантией того, что его уже не станут искать. Для чего? Он прекрасно понимает, что после всего произошедшего за последние четыре года в её голове поселилась далеко не одна ненависть. Он сам привёл её к чувству совсем другому.

Тяжёлая, неконтролируемая привязанность должна занимать в ней куда больше места.

— Ты не сможешь меня убить, — и он глядит на неё так самодовольно, что её руки дрожат, а выражение лица мгновенно меняется. Злится. — Ты хоть готовилась к этому представлению, дорогая?

Знает, что да. Видит. Не только в её глазах, но и в ожесточившихся чертах лица и крепко сомкнутых на рукояти скальпеля пальцах. Он знает, что сам сделал её такой — во время их коротких встреч в тюрьме, во время составления прекрасной композиции из её матери, в мгновение короткого, невесомого запечатления — и это даже немного заводит.

Он не ошибся на её счёт четыре года назад — ни одна из его жертв не смогла бы дойти до того, до чего дошла эта девица с невозможными глазами. Впрочем, из всех его жертв и выжила-то только она.

— Заткнись, — на этот раз она улыбается. Новый порез идёт ниже и даже загибается. Восторг перекрывает болевые ощущения — это должна быть лилия! След, который он оставил в её сознании, оказался глубже, чем он себе представлял. — Я не дам тебе отсюда выбраться. И ты сдохнешь, даже если не превратишься в цветок.

В её словах столько слепой ярости. Ярости и десятков нереализованных желаний. Её руки дрожат и скальпелем она работает неаккуратно — выводит кривоватые линии и допускает ошибки в глубине и частоте порезов. Он стискивает зубы от неприятной жгучей боли, дышит чуть чаще, но не позволяет ей насладиться представлением. В отличие от неё самой в прошлом, он не стонет и не кричит, а всего лишь наблюдает.

Ей определенно нравится. Подросток, в котором бушует жгучая смесь из гормонов, психологических травм и нереализованной тяги к искусству, — самая простая комбинация. Он знает, куда стоит давить. Он знает, что на самом деле скрывается за её ненавистью. Чувство. Желание. Ею будет так просто воспользоваться, а потом — потом превратить её в одну из лучших своих картин.

Если девица сумеет оправдать его ожидания, он готов даже взрастить из неё инструмент. В некоторых аспектах она всё ещё идеальна.

— Ты так сильно ненавидишь меня, что решила мне подражать? — спрашивает он почти шепотом. — Это, дорогая, зовётся иначе. Ты просто займёшь моё место. К тому же, станешь плодить абсолютно бездарные работы. Ты же ещё ничего не умеешь.

Серые глаза на мгновение озаряются неприкрытым интересом. Он бьёт по самым больным местам. Её так легко прочесть. Но этого всё ещё недостаточно — она не выпускает инструмент из своих рук и не теряет бдительности. Ему нужно пробраться глубже.

— Заткнись, — повторяет она. Её губы дрожат.

— Так заткни меня, — его ухмылка наверняка напоминает оскал.

Они молчат добрых несколько секунд, внимательно глядя друг на друга. Зрачки её глаз сужаются и расширяются, ноздри то и дело раздуваются от раздражения. Она даже несколько красива в своей несуразности. Её лицо асимметрично — правый уголок губ выше левого и челюсть с правой стороны кажется чуть крупнее — и это прекрасно.

Ответа от неё он так и не слышит. Ему хочется сломать ту метафорическую стену, за которой она стоит, — точно такую же, сквозь какую годами она наблюдала за ним в тюрьме. Хочется дотянуться до неё и стиснуть пальцы на её тонкой шее. На её изломанном разуме.

— Я же говорил тебе, что тебя легко прочесть, — он старается приподняться, насколько это возможно в его положении. Она наклоняется к нему сама. Смотрит своими горящими глазами и заставляет его ухмыляться вновь и вновь. — Ты знаешь, как называется твоя ненависть?

— Заткнись!

На этот раз она с грохотом отбрасывает скальпель в сторону и отшатывается от стола. Делает несколько широких шагов по помещению, хватается за свои длинные волосы и даже кричит. Какой же прекрасный коктейль из противоречий кипит в её голове.

«Страдай, дорогая, это идёт тебе только на пользу», — думает он, и позволяет себе смеяться вслух.

— Черт возьми, да почему ты не понимаешь слов⁈ — она не может справиться с собственной злостью и возвращается к нему вновь, нависает над ним, руками упираясь в стол по обе стороны от его лица. Почти. — Не можешь просто сдохнуть, не можешь просто заткнуться⁈

Какие же забавные у неё крики. Она совсем ещё ребенок и не осознает, что вести себя так с жертвами не стоит. Но он и не жертва вовсе, он — творец в паре шагов от создания очередного шедевра.

— Потому что нужно тебе вовсе не это, — тянет он шепотом. — Я — единственный, кто тебя понимает. И ты настолько привязалась ко мне за эти годы, что хочешь меня не убить. Ты меня просто хочешь.

Она рычит, словно встревоженное животное, и хватает его за изрядно отросшие за последние годы волосы. Её взгляд такой возмущенный, такой затуманенный, что он понимает — он даже не ошибается. Она ненавидит его так сильно и так же сильно боготворит. Ею легко управлять.

Её яростный поцелуй ужасно неумелый. Она кусается и неловко двигает языком у него во рту, сильнее и сильнее стискивая его волосы пальцами. Не успокаивается даже тогда, когда он всё-таки ей отвечает. Словно старается доказать ему, что он не прав, но при этом делает только хуже.

— Ублюдок, — бросает она с отвращением. — Ненавижу тебя.

Не иначе как эти слова — её мантра, с которой она начинает каждое своё утро и которой заканчивает каждый свой день. Ему смешно.

— Ты сможешь ненавидеть меня чаще, если расстегнешь эти ремни, — он издевается над ней. Она снова рычит от собственного бессилия.

Он наблюдает за тем, как она забивается в самый угол комнаты и вновь запускает пальцы в свои поседевшие волосы. Знает, что замки его креплений рано или поздно щелкнут — гораздо раньше, чем она соберётся его убить. И сейчас ему кажется, что она сумеет стать не только картиной или инструментом — рано или поздно она станет шедевром.

Но ей никогда не вырваться из его хватки.

Её руки дрожат — от ужаса, от осознания собственных бессилия и никчемности. Она запускает их в свои длинные волосы — стискивает пальцами, царапает ногтями кожу и кричит в попытках заткнуть такой навязчивый голос. Чужой.

Сегодня он звучит не в её голове. Он звучит в нескольких шагах от неё — низкий, шелестящий и хриплый голос. Она не может сказать, какие чувства тот у неё вызывает. Под кожу забираются одновременно желание уничтожить — себя, его и всё вокруг — и необъяснимая дрожь, странный зуд. Ей хочется и заставить его замолчать навсегда, и слушать его вечно.

Ей страшно от того, сколько правильных вещей он произносит.

Во рту до сих пор стоит навязчивый привкус крови и седативных, какими она сама же и напичкала его несколько часов назад. Она не может поверить в то, что прикоснулась к нему так. Поцеловала, почувствовав своим языком его, ощутив его вкус и услышав его запах. Зачем? Она кривит губы и плюет прямо на пол, стараясь избавиться от отвратительного привкуса во рту.

Отвратительно приятного.

«Ты не сможешь остановиться», — а этот голос звучит лишь в её сознании. И он прав. Она знает, что не сможет остановиться, даже если ей захочется. Желания — извращенные, ненормальные, неправильные — забираются так глубоко в её сознание, что она от них уже не избавится. Ей вновь захочется услышать их голоса, почувствовать свою власть и взглянуть на то, как искажаются в гримасе боли их такие уродливые в других обстоятельствах лица. Ей захочется вновь сделать их прекрасными.

А ещё, — она уверена — ей вновь захочется ощутить это непонятное чувство. Покалывание на самых кончиках пальцев, приятное жжение от прилившей к паху крови, головокружение. Захочется стать настоящим художником и распускать цветы. Вовсе не такие, какие она рисует на стенах своей комнаты собственной кровью, смешанной с акриловой краской.

Она снова заходится криком и вскакивает на ноги, едва не сносит небольшой стол с инструментами в порыве своей злости. Она так его ненавидит. Нет, не стол — ненавидит это поганое чудовище, которое с такой легкостью её читает. Видит её насквозь, предсказывает её желания и считает себя лучше и умнее.

Её пальцы дрожат, когда она крепко сжимает в них нож. На этот раз она не станет церемониться.

— Не сдаёшься? — отчего-то он улыбается, и эта улыбка, напоминающая оскал готового к прыжку хищника, вызывает дрожь сразу во всём её теле.

Она не понимает, что это такое и что с этим делать. Хмурится и покусывает нижнюю губу, словно в попытках задушить в себе остатки сомнений. Не для того она вытащила эту тварь из тюрьмы и притащила сюда, чтобы позволить себе дать слабину. Он умрёт здесь и сейчас — неважно, один или с ней вместе.

У него нет права остаться в живых. Так ведь? В её глазах сверкает всё та же ненависть, помноженная на нервное — и не только — возбуждение, но уверенность здорово пошатывается. Чудовище из её детства, из её ночных кошмаров — это вовсе не Марк и не Саманта. Их жизни, их глаза для неё вовсе ничего не значили. Они никогда её даже не понимали.

Он — это совсем другое дело. Он понимает её даже сейчас.

— Чего ты ждёшь, дорогая? Ты же так сильно меня ненавидишь, — и от этого его паскудного шепота хочется сквозь землю провалиться. Но она всего лишь поджимает губы. Отчего-то ей кажется, что он прекрасно знает, что делает и зачем. — Вонзи нож в моё черное сердце, заставь меня чувствовать то же, что я заставил почувствовать тебя. Или ты всё-таки опираешься совсем на другие чувства?

И то, как он произносит слово «чувства» окончательно выбивает её из колеи. Она ненавидит эти неправильные желания, что он вызывает в её голове, в её теле — ненавидит, когда сама себе не подчиняется. И ненавидеть у неё получается лучше всего. Она уверена, что даже если она не способна больше ни на что, с этим она уж точно справится.

Аманда целится прямо в сердце, но попадает в левую ладонь. Её рука дрожит в самый последний момент. И жуткое чудовище в ответ не произносит ни слова, всего лишь кривится и шипит от боли. Она заглядывает ему в глаза и понимает, что ошибается. В его горящем взгляде читаются превосходство и что-то ненормальное — оно напоминает ей смесь восхищения, желания и гнева.

Понимает, что это её последний шанс с ним справиться она даже раньше, чем он стискивает окровавленной рукой её горло. Пальцы болезненно впиваются в кожу, она кашляет, задыхаясь.

Когда он успел освободиться? Неужели она не в состоянии справиться даже с такими мелочами? Нож выскальзывает из ослабевших пальцев и с грохотом ударяется о бетонный пол.

— Мне ничего не стоит закончить начатое, — его голос закрадывается прямиком в её сознание, когда он с легкостью поднимает её чуть выше, продолжая держать за горло. У неё темнеет перед глазами, но она всё равно не может отвести от него взгляда. Её воротит от его поганой улыбки. Или от недостатка кислорода. — Но это кощунство — разбрасываться таким потенциалом. Я не могу позволить ему пропасть, дорогая.

Ногтями она впивается в его запястье и чувствует, как под них забивается что-то теплое. Кровь? Кожа? Аманда не может понять, насколько успешны её попытки отбиться. Она старается.

И не понимает, о чём он говорит.

В нос бьёт запах крови, и ей кажется, что она сходит с ума, чувствуя всё это одновременно: ускользающее буквально сквозь пальцы сознание, этот назойливый запах, звук его голоса — ей кажется, что он гипнотизирует её, потому что контролировать себя она уже не в состоянии.

— П… — она пытается произнести эти слова, но её хватает лишь на пару глухих звуков. Голос хрипит.

— Я сделаю вид, что это «пожалуйста», — он ухмыляется, его отвратительно яркие глаза к ней слишком близко.

Перед глазами темнеет и она почти уверена, что потеряет сознание в следующие несколько мгновений. Теперь ей и впрямь хочется сказать «пожалуйста». Пожалуйста, ещё.

Чудовище ослабляет свою хватку. Она задыхается и кашляет вновь — на этот раз от ворвавшегося в легкие кислорода — и почти забывает о тех жутких мыслях, что преследуют её в последние несколько мгновений. Вместо «пожалуйста» ей хочется произнести «пошёл ты», и, даже кашляя, она пытается вырваться из его хватки.

Он намного сильнее.

— Пожалуйста, дорогая, — он смеётся над ней — она слышит это в его голосе, читает во взгляде.

Смеётся и делает с ней ровно то же самое, что она сделала десять или пятнадцать минут назад. Целует. Прикосновение его сухих губ грубое и настойчивое — и ей хочется укусить его за язык, а не позволять ему снова и снова сталкиваться им с её собственным. Отчего-то Аманда позволяет ему всё. У неё дрожат колени.

Почему, почему эта тварь вызывает у неё столько самых противоречивых чувств? Её ведёт от запаха его крови и ей хочется сделать ему ещё больнее, а вместо этого она хватает его за длинные темные волосы и пытается поцеловать глубже.

Пожалуйста.

— Как поживает твоя ненависть? — его шепот над ухом заставляет её дышать чаще. Она задыхается, но на этот раз кислород не имеет к её состоянию никакого отношения. Чувствует как он скользит по её шее раненной ладонью и ещё сильнее пачкает её в крови. Он не позволяет ей отстраниться от него даже на миллиметр. — Я хочу видеть всё, что ты так неумело прячешь за своими восхитительными глазами.

— Пошёл ты, — наконец-то выдыхает Аманда. Ухмыляется.

— В твоём «пожалуйста» сплошные ошибки, — он берёт её за подбородок и кровь пачкает ей губы. От солоноватого металлического привкуса её ведёт ещё сильнее, чем от запаха. — Но, поверь, дорогая, ты быстро научишься играть по правилам.

Ублюдок с процентами возвращает ей её ухмылку и до крови кусает за нижнюю губу. Аманда не понимает, почему резкая боль вызывает в ней такой шквал ощущений. Она не вскрикивает, а сдавленно стонет, чувствуя как вместо неприязни и страха боль провоцирует какое-то извращенное удовольствие.

Мир медленно сужается до его отвратительных глаз и навязчивого привкуса крови во рту. Она уже не может сказать, чьей именно.

— Пожалуйста, — на этот раз она шепчет сама, не отрывая от него взгляда. Ей даже кажется, что она видит на мгновение скользнувшее в его взгляде удовлетворение. Тем лучше. — Пожалуйста, сдохни, тварь.

Аманда не знает, кто из них сегодня умрёт, — и умрёт ли вовсе — но знает, что уже не сможет повернуть назад. Она совершает одну ошибку за другой и теряется сама в себе, не в силах понять, что с ней происходит.

Пожалуйста, сдохни. Пожалуйста, убей. Пожалуйста, не останавливайся.