Художник

Картина седьмая: отцы и дети

— Иногда ты такой эгоист, Рейнард.

Он слышит голос своей покойной жены, но не видит её. Вокруг смыкается плотная темнота — он тянется к ней рукой и ему кажется, что она отзывается липкими, словно густое желе, ощущениями. Пытается вдохнуть и чувствует, как задыхается, от ужаса сжимая ладонями горло. Страх сковывает его изнутри, не даёт вздохнуть и заставляет сгибаться пополам, падая на колени.

— Ты ничем не отличаешься от своего поганого папаши, — вслед за голосом Эвелин слышится голос бабушки. Озлобленный, скрипучий.

Не она ли его душит? Мысль видится ему такой логичной, такой правильной — никому, кроме этой сумасшедшей женщины не пришло бы в голову пытаться его убить. Разум требует расслабиться и принять свою судьбу. Воздух вокруг становится всё плотнее, Рейнарда будто укачивает на волнах, и недостаток кислорода вдруг сменяется забившейся в лёгкие жидкостью. Горькой, густой и вонючей. Он кашляет и кашляет, пытается выпустить это жуткое месиво наружу и видит, как вниз, на его ладони, стекает черная, напоминающая смолу жижа.

Несколько раз его выворачивает наизнанку. Он понимает, что никто не пытается его задушить, но помимо этого — помимо этого он не может понять ничего. Разглядеть удается лишь свои бледные ладони и заляпанные черной жижей светлые брюки. Где он? Почему? Как? В голове туман, вспомнить не выходит ни единой детали — ни того, где он находился перед своим здесь появлением; ни того, почему всё кажется таким знакомым.

Он будто бывал здесь когда-то в прошлом. Это всё глупости, он знает. Он не из тех, кто мог бы очутиться в таком месте. Не из тех, кто предается пагубным иллюзиям. Он — не такой.

— Если бы не твоё ублюдское эго, всё сложилось бы иначе, — а это голос его дочери. Грубоватый, охрипший после нескольких выкуренных подряд сигарет и недовольный.

Даже здесь — где? — Аманда пытается обвинить его во всех своих грехах. Нечто черное вновь рвётся из него наружу, но и в такой момент он думает, что ей это место подходит куда сильнее. Так он представляет себе внутренний мир этой девицы каждый раз, когда та открывает рот или вытворяет нечто из ряда вон выходящее. Внутренний мир того, кто выбирает ежемесячные визиты в тюрьму вместо нормальной жизни; того, кто не выбрасывает травматическое событие из головы, а год за годом окружает себя этими жуткими цветами; того, кто не может простить мир за свои же ошибки.

Скопившаяся у него под ладонями черная лужа приходит в движение, склизкими, тугими щупальцами опутывает его ладони и тянется выше. Не даёт ему двигаться, сковывает и пробирается глубже. Чернота закрывает ему глаза, забивается в рот. Вокруг стоит тошнотворный запах — напоминает смесь сладковатого аромата лилий, металлического и соленого запаха крови и навязчивого, густого запаха больницы. Сочетание не из приятных.

Когда Рейнарду снова становится нечем дышать, он наконец вспоминает. Они с Амандой встретились в неприметном парке на окраине города — она поразительно легко согласилась отказаться от семейного имени, довольно улыбалась и постоянно перебирала в руках прикрепленную к украшению на её шее цепочку. Его тошнило от её внешнего вида, от её новых привычек и блестящих — наверняка от какой-нибудь дряни — глаз, но тогда он был уверен, что это их последняя встреча.

Но как он оказался здесь?

Он вспоминает, что вместо подписанных её рукой бумаг получил болезненный удар в висок. Помнит короткое, словно укус комара, прикосновение к шее — в тот момент тело тоже прошибла жгучая боль, уже совсем не такая, как от удара.

Никакого «здесь» не существует.

Рейнард Гласс пытается открыть глаза. Мышцы слушаются с трудом, каждое — даже короткое — движение отдаётся болью едва ли не во всём теле, а веки будто наливаются свинцом. Он чувствует, что здесь пахнет лилиями, кровью и препаратами.

Под высокими сводами потолка заметны толстые провода, кабели, обломки каких-то конструкций и скопившаяся там за долгие годы пыль. Освещение тусклое. Повернув голову в сторону, он понимает, что создано оно всего лишь несколькими настольными лампами, установленными на верхние полки металлических шкафов. Присмотревшись внимательнее, он вдруг понимает, что шкафы заполнены не только ярко-красными цветами ликорисов, но и медицинскими инструментами. На одной из полок, прямо под лампой, стоит крупная стеклянная банка с…

На этот раз его тошнит по-настоящему. Нет никакой черной жижи — его выворачивает желчью. В банке на железной полке плавает изуродованное и забальзамированное человеческое сердце.

Впервые за свою длинную жизнь Рейнард оказался в подобной ситуации. Он не знает, где он находится и как сюда попал; в его голове туман, — соображать выходит с трудом, ему будто вкололи лошадиную дозу седативных, — а руки крепко связаны грубой веревкой в районе запястий. В этом помещении всего одна дверь — из-за неё слышится приглушенная фортепианная музыка — и сбежать через неё наверняка не получится.

В такой ситуации больше всего хочется позвонить в полицию или хотя бы Джерарду, вот только телефона нет. Чувствовала ли Эвелин то же самое, когда попала в лапы Лоуренса Роудса? Эта мысль возникает в голове сама по себе. Ему кажется, что он попал в ту же ловушку.

«Полиция несколько лет пытается отследить подражателя знаменитого серийного убийцы, но всё ещё безуспешно. Расследованию неизвестно, по какому принципу преступник выбирает своих жертв, но способ убийства остаётся неизменным — грудные клетки вскрыты, внутренние органы изуродованы до неузнаваемости. Иногда на месте преступления находят цветки ликориса», — когда-то в прошлом, листая телевизионные каналы от скуки, он наткнулся на это интервью. В тот момент он не понял, кому и для чего могло понадобиться подражать погибшему убийце. Это казалось ему глупым.

Рейнард содрогается всем телом. Нет, он просто не мог попасть в руки преступника. Уж точно не он, и уж точно не к какому-то сумасшедшему. Всю свою жизнь он посвятил себя тому, чтобы стать идеальным — встать выше обычных людей, сколотить безупречную репутацию, откреститься от всего, что могло бы отбросить на него тень. Чем он мог его заинтересовать? Он не слабая характером Эвелин, что наверняка просто отправилась за дочерью в тот день, и уж тем более не с детства поддающаяся медленно тлеющему безумию Аманда. Он нормальный человек. Он особенный.

С такими как он не происходит подобных казусов.

Паника накрывает Рейнарда с головой. Несмотря на то, что конечности слушаются его с трудом, он бродит по явно подвальному помещению, пытается освободить руки и несколько раз останавливается около единственной двери. Музыки оттуда больше не слышно, зато можно различить шаги — звонкие, словно кто-то ходит на каблуках, и глухие, тяжелые. В голове проскальзывает безумная идея ворваться в соседнее помещение и сбить преступников — или всё-таки преступника? — с толку, застать врасплох и попытаться бежать. Куда? Он понятия не имеет, найдет ли выход за этой металлической дверью.

В душе селится отчаяние.

Рейнард думает, будто достаточно богат, чтобы просто откупиться. Он уверен, что у него получится — всё в этом мире можно купить, в том числе и собственную жизнь. А если денег не хватит, то он обладает должным влиянием, чтобы обеспечить похитившей его твари не только безбедную, но и спокойную жизнь.

Деньги решают всё. Он почти успокаивается — знает, что это напускное, стрессовое спокойствие — и прислоняется спиной к ближайшей пыльной стене, когда дверь наконец-то открывается.

— И как тебе в студии, отец? — Аманда широко ему улыбается. В её глазах нет и тени страха или беспокойства.

Сейчас она очень напоминает ему саму себя лет в шестнадцать — всему виной длинная, мешковатая толстовка и явно видавшие виды джинсы, заправленные в тяжелые ботинки. Одна лишь улыбка наталкивает Рейнарда на мысль о том, что Аманда тогда и Аманда сейчас — это совершенно разные люди.

Удивительно, как он не замечал этого раньше. Но если это всего лишь его дочь, то бояться нечего. Рейнард и по сей день уверен, будто та ни на что не способна, даже если и связана со всеми этими убийствами. За ними должен стоять Хемлок — впрочем, теперь он знает: правильнее звать его «Роудс».

Сама мысль о том, что Аманда бросается в объятия убийцы собственной матери вызывает у Рейнарда отвращение. Он презрительно кривит губы. Сумасшедшая, извращенная девка.

— Что ты здесь делаешь, Аманда? — его голос звучит строго, словно он собирается отчитать её за дурное поведение. Пожалуй, это его последняя попытка найти в ней что-то хорошее. Может быть, он ошибается.

— Ты не можешь быть таким идиотом, — она с улыбкой вышагивает вокруг него, постукивая подошвами ботинок по каменному полу. В её ладонях блестит нож. — Уверена, что ты всё понимаешь. Это студия — я здесь творю. И сегодня холстом должен стать ты. Тебе нравится идея?

От её смеха мороз по коже. Самозабвенный, громкий и эхом отражающийся от стен и высокого потолка, тот его почти оглушает. Надежда, что ещё теплилась где-то глубоко в его душе, угасает окончательно. Его дочь безнадежна.

Нет. Этот монстр — это чудовище — просто не может быть его дочерью.

— Я не вижу рядом твоего хозяина, так что можешь не запугивать меня почём зря. Никогда не поверю, что у тебя хватит сил что-то со мной сделать.

Аманда замирает на месте и смотрит на него, вскинув брови. Он слышит теперь уже тихие смешки и не понимает, отчего та продолжает улыбаться. Её словно веселит сложившаяся ситуация. Неужели она не понимает, что он сильнее неё? Он способен справиться с ней, даже будучи связанным.

— Ты не достоин руки мастера, — спокойно говорит она. — Только моей.

Для такой как она многовато чести. Рейнард бросается вперёд и пытается сбить дочь с ног, но та уклоняется — уходит от него легким, почти танцевальным шагом. Или это он сам двигается медленно и неуклюже? Тело до сих пор слушается через раз, отзывается ноющей болью. Черт побери.

— Нельзя же быть таким самоуверенным ублюдком, — её голос звучит иначе — холодно, с явной злостью. Он слышит, как она подходит к нему со спины и, не церемонясь, загоняет лезвие ножа в правое плечо. Боль оглушает. — Ты у меня в гостях всё-таки. Тебе никогда не хватало времени на игры со мной в детстве, отец, и мне хочется наверстать упущенное, так что веди себя прилично, пока мне не надоело с тобой играть.

Инстинктивно Рейнард пытается схватиться за кровоточащую рану, но не может. Он стонет от боли, стоит ему лишь почувствовать, как Аманда рывком вырывает нож обратно, и падает на колени — точно так же, как в своём жутком сне.

Пусть всё это тоже окажется сном.

— Я хочу, чтобы ты почувствовал всё то, что приходилось чувствовать мне, — она наклоняется к нему, берет за подбородок и заставляет смотреть ей в глаза. Блестящие глаза настоящего безумца. — Твои безразличие, твою ненависть и твоё отвращение — я превращу всё это в твою боль. Я заставлю тебя почувствовать себя самым бесполезным, отвратительным существом на планете. Ты этого заслуживаешь.

Аманда толкает его на пол, наступает своей тяжелой обувью ему на спину, крепче прижимая к полу. У него связаны лишь руки, но он чувствует себя таким слабым и беспомощным. Что она с ним сделала? И что собирается сделать?

Рейнард не считает себя виноватым — понятия не имеет, о каком безразличии идёт речь и что такого чувствует его дочь всё это время. Он уверен, что свою ненависть она должна обратить совсем в другую сторону. К несчастью, Лоуренсу Роудсу достаются чувства иные. Наверняка он оказывал на неё дурное влияние ещё тогда, когда она раз за разом навещала его в тюрьме — настраивал против собственного отца, против общества. Пытался вырастить из неё свою же копию.

Поганец сломал их семью.

— Любовник твой этого заслуживает, — хрипит Рейнард и пытается подняться. Безуспешно. — Ты получала всё, чего хотела. Где был бы твой «мастер», если бы не украденные тобой деньги? Мои деньги. Сгнил бы в тюрьме. Что такого он тебе наговорил, что ты решила отвернуться от семьи, Аманда?

Он наступает ей на больную мозоль. Она с силой лупит его ногами — он чувствует, как прошивает болью грудную клетку, как начинают ныть бока и как перехватывает дыхание. Соображать становится сложнее.

— Догадался, да, спустя почти четыре года? Ты никогда не обращал внимания на по-настоящему важные вещи, — медленно, с расстановкой произносит Аманда. Рейнард не понимает, откуда в ней столько силы, но она рывком переворачивает его на спину и вновь хватается за испачканный в крови нож. — И семьи у нас тоже никогда не было. Ты жил в каком-то другом мире — там, где существовали твоя исключительность, успешный бизнес и вереница любовниц. Я в него не вписывалась. Я должна была жить в мире, где существует только миссис Браун и необходимость поскорее выйти замуж и съехать от тебя, ага? Ты не хотел возиться со мной. Я была для тебя обузой — или дерьмом, прилипшим к твоему сверкающему ботинку.

Он истошно кричит, — до боли в горле — когда она вонзает нож ему в правую ладонь. Перед глазами мелькает яркая белая вспышка, и он уже не замечает, как меняется взгляд дочери, не слышит, как довольно она смеётся. За первым ударом следует второй, а за ним — третий.

Один из них приходится в кость, Рейнард едва не теряет сознание от болевого шока.

— И никто, кроме мастера, никогда не хотел меня слушать, — с выражением мрачного удовлетворения на забрызганном кровью лице она рассекает его сухожилия. Он едва может расслышать сказанные ею слова. — Никто не хотел меня понимать. Только мастер видел во мне человека. Хоть сейчас-то ты осознаешь? Убийца понимал меня лучше собственного отца.

— Потому что ты такой же монстр, как и Роудс, — с отвращением хрипит он. — Ты только потому и ушла от него живой, что у него рука не поднялась убивать себе подобную.

— Думаешь, что-то в этом понимаешь, отец? — Аманда глупо усмехается, ведёт нож дальше. Рука горит жгучей болью от кончиков пальцев и до самого локтя. — Ты ничего не понимаешь. И никогда не поймёшь.

На глаза непроизвольно наворачиваются слёзы. Рейнард задыхается от своих ужасных ощущений и уже не слышит, что ещё пытается сказать ему дочь. Ему нужно выбираться отсюда — вырваться из лап этой ненормальной, пока она здесь одна.

Сматывающая его запястья веревка спадает на пол под натиском беспорядочных ударов Аманды, и он пытается перехватить её руки. Выгибается, рывком поднимается на ноги и тут же валится обратно. У него нет сил. Сегодня он — Рейнард Гласс — слабее своей бесполезной, не состоявшейся в жизни дочери. Слабее безвольной марионетки сумасшедшего серийного убийцы.

Его мутит — и не только от боли.

— Не выйдет, — она улыбается. — Я всадила тебе достаточное количество транквилизаторов, чтобы ты мог всего лишь пытаться сопротивляться. И ещё немного наркоты, чтобы тебе было чуть веселее. Нравится? Уверена, ты разочарован. Ах, Аманда оказалась сильнее меня, быть такого не может. Меня от тебя блевать тянет.

Аманда пытается пародировать его манеру говорить, хватает его за волосы, тащит в сторону и с силой толкает в сторону одного из шкафов. Откуда-то сверху на него валятся ярко-красные цветы — осыпают своими лепестками, пачкают пыльцой.

В её руках блестит похожий на щипцы инструмент. Ему не хочется думать, для чего она за него хватается.

— Постой, Аманда… — голос его тихий, и кажется, что ещё немного и он тоже перестанет его слушаться. — Разве этого ты хочешь?

Слабость накатывает волнами, бледной пеленой накрывает сознание — думать становится тяжелее. Мысли о том, что дочь побеждает его нечестным путем смешиваются с желанием выжить, и Рейнарда уже совсем не волнует, что придётся для этого сделать. Он готов ползать перед ней на коленях, остаться инвалидом, но расстаться с жизнью — нет, ни за что.

Он не может умереть так просто. Не может умереть от её руки.

— Ты даже не представляешь насколько, — шепчет она ему на ухо. Её голос дрожит от удовольствия.

— Но…

Договорить он не успевает. Одно движение, — он его даже не замечает — и этот пыльный подвал расплывается перед глазами. Медленно, один за другим Аманда дергает его ногти щипцами. Улыбается, будто от всей души наслаждается происходящим, и смотрит ему в глаза.

Он понятия не имеет, кричит ли. Глотку дерет от боли, он слышит какие-то хрипы, но уже не может сказать, принадлежат они ему или это всего лишь голос дочери. Почему он не отключается? Чем она его накачала?

— Хватит… — едва слышно стонет Рейнард. — Ты ведь можешь получить, что хочешь, Аманда… Деньги, влияние…

Нужны ли монстрам деньги и влияние? Он не понимает. Сознание ускользает от него, картина перед глазами плывёт всё сильнее. Замечает испачканные в крови щипцы и черные перчатки, в одно мгновение видит несколько ногтей. Окровавленные, кое-где вырванные вместе с мясом, они сиротливо валяются на грязном полу.

Рейнарда рвёт.

— Ты отвратителен, отец, — Аманда брезгливо пинает его носком ботинка. — Изволь держать всё это при себе. К тому же…

Он не знает, какой это по счёту ноготь. У него нет сил взглянуть на свои же руки — он боится опустить взгляд и заметить изуродованные обрубки. Чем он заслужил всё это?

Перед глазами темнеет.

— Ты со своей философией так жалок, — она даёт ему пощёчину, не позволяет провалиться в забытье. — Не всё в этой жизни можно купить. Но мне так нравится, когда ты молишь о пощаде. Попробуй ещё раз, м?

Рейнард готов поддаться, послушаться и исполнить практически любой приказ, но на ещё один раз его не хватает. От накатившего страха, от испытанного ужаса и нестерпимой боли он всё-таки теряет сознание.

Он не верит, что его — его! — жизнь может так легко оборваться.

Когда Аманду вызывают на опознание тела отца, она умышленно надевает траур. Её платье простое, — на нём сегодня нет ни кружева, ни аксессуаров — и его воротник прикрывает собой тонкий кожаный ошейник, а под рукавами не видно синяков и оставленных чужими ногтями царапин. Длинные волосы перетянуты черной лентой в нескольких местах, а место массивных туфель на высоком устойчивом каблуке сегодня занимают простые черные лодочки. Она выглядит почти невинно.

Тело Рейнарда Гласса обнаружили в лесополосе неподалеку от Лос-Анджелеса через пару дней после его исчезновения. Его бледная кожа к тому моменту уже пошла трупными пятнами, а пустые ногтевые ложа потемнели, покрылись некрасивыми корками. По словам офицеров полиции, у него недоставало нескольких зубов, а его сердце так и не нашли — грудная клетка была вскрыта точно так же, как и у многих других жертв, но внутри находился лишь пышный букет паучьих лилий. Они сказали, что сердце могли утащить какие-нибудь животные.

Но Аманда знает, что его сердце навсегда осталось в недрах заброшенной когда-то станции метро. Её отец, в отличие от многих других, не был достоин стать прекрасным цветком.

Стоя в холодном помещении морга, она смотрит на его прикрытые глаза и пересчитывает не сокрытые простынью порезы и ссадины. Помнит, что оставила их не меньше сорока четырёх — считала специально, потому что не могла остановиться. Не могла забыть. Его когда-то идеальное, омраченное лишь выражением крайнего самодовольства лицо сейчас напоминает восковую маску. Припухшее, потемневшее и изуродованное десятками игл, какие она загоняла ему под кожу.

Ей дорогого стоит не улыбаться. Хочется смеяться, стоя над его бездыханным телом и возводить руки к небу — он всё-таки оказался слабее. Проиграл так позорно, не в силах осуществить ни единого своего плана. Уверенный в себе, склонный не замечать ничего, кроме себя самого мистер Гласс.

— Аманда, если тебе тяжело, не заставляй себя, — мягко, с явным сочувствием говорит приехавший вместе с ней Джерард Блейк и кладёт ладонь ей на плечо. Ей совсем не нравится, когда её касаются другие люди, но она терпит — сегодняшний образ требует жертв. — Сначала потерять мать, а теперь ещё и отца… А я ведь говорил Рейнарду, что вам нужно поговорить и помириться наконец.

Его голос сходит на нет. Судорожно выдыхая, Аманда прикрывает рот рукой — она выглядит так, словно вот-вот расплачется. Отвернувшись от трупа, она позволяет себе уткнуться в плечо Джерарда и спрятать в этом неуклюжем, почти родительском объятии свою яркую, довольную улыбку.

У неё нет сил держаться так долго.

— Да, это он, — произносит за неё Джерард. Ей остается лишь шумно дышать и всхлипывать, пытаясь воспроизвести нужное выражение лица.

Когда она поворачивается к стоящему неподалеку офицеру полиции, в её серых глазах стоят слезы, а тушь слегка смазана.

— Когда-нибудь он придёт и за мной, — Аманда запинается, мелко подрагивает и прижимает к груди только-только вытащенный из небольшой сумочки платок. Она не может видеть себя со стороны, но надеется, что не переигрывает. Ей прекрасно известно, как выглядит страх перед настоящим чудовищем — за ней он пришёл много лет назад. — Так ведь? Сначала мама, потом ребята из института, теперь ещё и отец… Я не знаю, кто это делает и зачем, но он наверняка…

Пауза достойна шекспировских постановок. Аманда крепче стискивает пальцами черный платок.

— Наверняка захочет исправить ошибку чудовища. Рано или поздно он доберётся и до меня.

Джерард вновь касается её плеча в попытках успокоить и унять бьющую её дрожь. Ей становится любопытно, как могла бы сложиться её жизнь, окажись этот человек её биологическим отцом? В отличие от того, кто оказался им на самом деле, тот способен сочувствовать и обращать внимание на чужие беды.

Аманде совсем не хочется другой жизни. Она знает, что стоило ей получить чуть больше внимания в детстве, найти в отце опору и того, кто хоть немного её понимал бы, — и в её жизни не появился бы мастер. Жизнь без него представляется ей пустой, неполноценной.

Она уверена, что без него не сумела бы стать собой. Аманду — такую, какая она есть — создал именно он. Яркими, небрежными мазками, шаг за шагом, он с каждым годом открывал в ней новые и новые грани, пока она наконец-то не стала совершенством.

Шедевром.

— Не переживайте, мисс Гласс, — с серьёзным видом кивает ей офицер. В его взгляде она не замечает недоверия — сочувствие, да и только. Ей верят. — Полиция не сидит сложа руки. Я уверен, что ещё немного и мы схватим мерзавца.

— Мистер?..

— Смит.

— Мистер Смит, пусть его поймают побыстрее. Я готова дать показания или что там ещё от меня требуется.

— Думаю, с вами ещё захотят поговорить, мисс Гласс, — судя по его голосу, офицер Смит пытается проявить добродушие. — Так что держите телефон под рукой — вас вызовут.

На улицу Аманда выходит всё в том же подавленном настроении. Слёзно прощается с наивным Джерардом Блейком и уверяет его в том, что ей вовсе не нужна помощь. Она давно уже взрослая девочка и сама справится со своей травмой. Ей приходится напомнить ему, что телефон миссис Браун всегда у неё под рукой и что живёт она не всегда одна — тоже. И он ей верит.

Никто не подозревает, что скрывается на дне её ярко-серых, словно расплавленная ртуть, глаз. Аманда для них всего лишь своенравная, грубоватая девушка с тяжелым прошлым. Жертва серийного убийцы, запуганная чередой новых преступлений. За эти годы полиция связывалась с ней не единожды, но каждый раз спотыкалась о её прошлое — травмированная, нервно дрожащая при упоминании подробностей чужих смертей, Аманда просто не могла быть как-то связана с этими убийствами.

По улицам она передвигается почти летящей походкой. Чувствует себя счастливой. Ей кажется, что теперь, когда Рейнард Гласс больше не топчет эту землю, дышится легче. Она улыбается.

Таких уродливых, грязных холстов в её жизни уже не будет.

В сумочке назойливо вибрирует телефон.

— Доброе утро, мастер, — едва не мурлычет в трубку она. Её одолевает странный прилив благодарности — никогда ей не справиться с отцом, если бы не мастер и его дисциплина.

— Развлекаешься, дорогая? — его голос звучит спокойно, но она знает, что этот тон — размеренный, тягучий — ни к чему хорошему обычно не приводит. Дышится тяжелее. — Не люблю портить веселье, но ты нарушила правила.

У мастера правил так много, что о них можно написать несколько книг, однако Аманда не может вспомнить ни единого, нарушенного ею сегодня или в последние несколько дней. Хмурится.

— Какие? Те, которые ты только что придумал? — она усмехается и останавливается у ближайшего к моргу кафе — оно располагается ровно напротив. Идти дальше, болтая по телефону, оказывается не особо удобно. — Если так, то изволь пройти вместе с ними к чёрту или ещё куда подальше. О правилах, мастер, нужно предупреждать заранее.

На том конце провода слышатся приглушенный грохот и шорох одежды. Аманде кажется, что она слышит шаги, но спросить об этом не успевает. Мастер вешает трубку, так и не ответив на вопрос.

Дверь кафе со звоном и грохотом хлопает. Там наверняка висит колокольчик.

— Мразь, — говорит она уже сама себе.

— Следи за языком, дорогая.

Разворачивается она резко. Не знает, почему он оказывается здесь и как давно за ней наблюдает. Его глаз сегодня не видно, — он скрывает их за круглыми солнцезащитными очками — а его ухмылка может означать сразу с десяток самых разных вещей. Невольно Аманда скользит взглядом по его длинным растрепанным волосам и наглухо застегнутому удлиненному пиджаку с высоким воротником. Он до странного хорошо сочетается с её платьем.

— Сегодня у тебя было всего два правила, — мастер наклоняется к ней и касается пальцами волос. Его шелестящий голос звучит не хуже, чем у змея-искусителя, но Аманда прекрасно знает — искушать он не пытается. Таким голосом он говорит с ней только тогда, когда собирается наказать. — Ничем себя не выдать и не прикасаться к другим людям. Как ты думаешь, с каким из них ты не справилась?

Он распускает ленту в её волосах, а она дрожит, вспоминая лишнее, ненужное объятие, подаренное ей Джерардом Блейком у самых ворот морга. Нервно сглатывает. Тот не спрашивал её разрешения, наверное, считал этот жест проявлением доброты и сочувствия, почти отеческой заботы. Ей нужно было уклониться от этих объятий, но она вжилась в роль убитой горем дочери слишком уж глубоко.

Мурашки волной пробегают вдоль позвоночника, когда Аманда чувствует прикосновение к ошейнику — мастер касается его, забираясь пальцами под ворот её платья.

Она ошиблась. Он никогда не прощает ошибок.

— Прости, мастер, — её шепот едва слышен за уличным гомоном.

— Ты же знаешь, пустых слов недостаточно, дорогая, — его шепот звучит у неё над ухом подобно грому.

Аманда хочет сделать шаг вперёд, но у неё не получается — мастер держит её за ошейник.

— Я терпеть не могу, когда кто-то касается моих инструментов без разрешения, — никогда ещё она не слышит у него таких интонаций. Дрожь усиливается, но ей совсем не страшно — она готова принять любое наказание. Ей хочется искупить свою вину. — Пойдём, иначе кто-нибудь поймёт нас с тобой превратно.

И она идёт за ним всё той же летящей походкой, чувствуя себя счастливой. Она — самый ценный, самый верный инструмент своего мастера.