Художник

Чужие руки

В прилегающую к основному помещению комнату она влетает ураганом. Сверкает горящими серыми глазами и на ходу скидывает испачканную в крови черную толстовку. Он терпеть не может, когда она пренебрегает манерами. Годами он учил её оставаться спокойной, отдавать представлению все свои эмоции и душу, но она до сих пор не может держать себя в руках.

Он недовольно цокает языком, наблюдая за тем, как вслед за толстовкой она стягивает с себя потрепанные брюки и откидывает в сторону тяжелые, грязные ботинки. Остается в одном только коротком красном платье и, не надевая туфли, шагает в его сторону.

Сейчас она напоминает ему не столько творца, сколько дикое животное, наконец-то дорвавшееся до желанной добычи. Он слышал, как она говорила с Рейнардом, слышал его крики и жалкие потуги оправдаться, как-то спасти свою жизнь. Сам он терпеть такие холсты не может. Зачастую в их глазах не проскакивает искра даже перед смертью — таких он обходит стороной и никогда не пытается распустить их цветы. Он почти уверен, что у подобных существ попросту нет души, а значит ничего прекрасного из них никогда не получится.

— И как ты себя чувствуешь, дорогая? — с усмешкой спрашивает он, хотя и так знает ответ. У неё на лице написано, что она чувствует себя счастливой — глаза горят от удовольствия и пожирающего её изнутри возбуждения, руки мелко подрагивают, а от волос до сих пор пахнет кровью.

Кое-где они покрыты неприглядными красными пятнами. Она работает неаккуратно и часто поддается эмоциям. Он разочарованно поджимает губы.

— Заткнись, мастер, просто заткнись, — едва заметно качает головой она и буквально запрыгивает к нему на колени, чтобы в следующее мгновение впиться в губы поцелуем. Несдержанным, грубым и глубоким.

Его забавляет её привычка ему указывать. Она делает это так уверенно, с таким апломбом, словно он когда-то к ней прислушивался. Его ухмылку она наверняка чувствует и сквозь поцелуй.

Он тянет её за волосы назад и заставляет отвлечься. Её недовольство читается легко — она сразу же тянется к нему обратно и хмурит брови. Ещё немного и начнёт сыпать ругательствами. Он знает её наизусть, как любую из симфоний Бетховена, одну из которых сегодня успел сыграть не меньше четырех раз, создавая идеальный фон для последних мгновений жизни Рейнарда.

Тот едва ли это заслужил.

— Сколько раз я просил тебя научиться терпению, — он заглядывает в её глаза и с трудом сдерживает довольную улыбку. Несмотря на её возмущение, он вряд ли сумеет увидеть в чьих-то ещё глазах столько ничем не прикрытого восторга. Он сам готов начать дышать чуть чаще, глядя в эти глаза. Но он, к счастью, научился терпению много лет назад. — И что ты делаешь вместо этого? Набрасываешься на меня, едва покончив со своим отцом.

— Не хочу терпеть, — пытаясь вырваться из его хватки, она делает себе только больнее. И он знает, что ей это нравится. — Я хочу тебя, мастер, прямо сейчас. И ты меня не остановишь.

— Да что ты говоришь, дорогая? — он опускает руку чуть ниже и тянет её назад за ошейник. Она почти задыхается, когда тот — тонкий и плотный — перетягивает её шею. — Ты сама остановишься, если я захочу.

Она пытается хватать ртом воздух, хрипит, но не сдаётся. Иногда ему даже по душе её упрямство — они оба прекрасно знают, что она не станет с ним спорить. Ему стоит произнести всего пару слов, отдать один короткий приказ, и она сделает всё, о чём он попросит. Противоречивый, взбалмошный характер как нельзя лучше подходит к её восхитительным глазам.

Он уверен, что чуть больше покладистости, чуть меньше противоречий — и из неё уже не вышло бы такого идеального инструмента. Всё в её жизни вело к этой точке — от их короткой встречи до её вспыхнувшей на фоне нанесенной им же травмы любви. Тяжелой, болезненной, удушающей.

В отличие от неё, он точно знает, что испытывает она именно любовь. Он сам её к этому привёл.

Когда он ослабляет хватку, она смотрит на него волком. Дышит часто и прерывисто, а спустя мгновение вновь подаётся вперёд, чтобы поцеловать. И на этот раз он целует её в ответ. До крови кусает губы, задевает языком нёбо и крепко удерживает тонкую цепь от ошейника.

Она подчиняется.

— Ты такой восхитительный урод, мастер, — в голосе звучит восторженное придыхание, когда она произносит эти слова и облизывает свои окровавленные губы. Она ерзает у него на коленях, касается губами шеи, оставляя на ней влажные следы от частых поцелуев. Короткое платье задирается неприлично высоко. — Как это у тебя вообще получается?

Он не отвечает. На эти вопросы она давно ответила сама — тогда, когда с восхищением взглянула ему в глаза; когда перестала бояться погибнуть от его руки; тогда, когда начала слышать в своей голове его — а не иного Ларри — голос. Тогда, когда стала совершенством.

К настоящим произведениям искусства он питает непозволительную слабость. И от этой слабости ему становится не по себе.

Он не снимает своих тканевых перчаток, когда касается её бедер и лишь усмехается, замечая, с каким удивлением она реагирует на такие прикосновения. Вздрагивает, приподнимаясь и невольно дергая цепь.

— Сними, — шепчет она ему на ухо, прихватывая его зубами. — Когда ты в перчатках, мне кажется, что это не твои руки.

— Так сделай так, чтобы тебе так не казалось, — он ведёт пальцами по внутренней стороне бедра и с лёгкостью проникает ими внутрь. — Иначе, дорогая, мне придётся сломать твои.

От таких простых прикосновений, от его медленных и терпеливых движений она дрожит всем телом. Скулит, утыкаясь носом в его длинные волосы, и двигает бедрами ему навстречу. Даже не сдерживается, демонстрируя все свои желания разом.

А ему совсем не нравится её мысль о руках. Инструмент, однажды побывавший в чужих руках, уже не сможет творить так же, как и раньше. Картина, написанная другим художником, уже не будет обладать тем же шармом.

Ему хочется сделать ей больно, — довести её до нездорового блаженства — но вместо этого он вновь заглядывает в её глаза. Она может говорить что угодно, прикрываться какими угодно словами, но её восхитительные глаза всегда выдают её с потрохами.

Даже если руки на самом деле окажутся чужими, она никогда не сможет представить кого-то, кроме него. Рейнард был близок к истине, когда утверждал, будто у него не поднялась рука её убить — похожее тянется к похожему. И под его чутким руководством она распустилась по-настоящему прекрасным цветком.

Перчатки намокают слишком быстро.

— Если тебя так ведёт от чужих рук, то одним переломом дело не ограничится, — он всего лишь играет с ней, но в её глазах мгновенно отражается готовность протянуть ему обе руки. Это заводит.

— Сломай меня целиком, мастер, — её голос хрипит, она почти касается его губ своими и пальцами тянется к молнии на его брюках. — Пожа-алуйста…

Сегодня он не исполняет её желаний. Ей хочется быть его жертвой, — и это он знает наверняка — утонуть в океане боли и стать настоящей картиной. И когда-нибудь они дойдут и до этого. Но сегодня он снимает и отбрасывает в сторону перчатки и позволяет ей познакомиться с совсем другими ощущениями.

— Такую привилегию нужно заслужить, дорогая, — произносит он ей прямо в губы. — А ты сегодня совсем не стараешься.

Он видит, что ей хочется возразить — она уже приоткрывает рот, когда он затыкает её грубым, требовательным поцелуем. Крепко держит за бедра и сам направляет, задавая нужный темп движений. На четыре счета, до смешного медленный, тягучий — почти мучительный.

Своими стонами она разрывает поцелуй сразу же. Пытается возражать и вырываться из его цепкой хватки, но у неё не хватает сил — ни физических, ни моральных. Он видит, как расширяются её зрачки, вытесняя радужку подобно тому, как желание вытесняет все остальные эмоции. Ей давно уже не нужны никакие стимуляторы — рядом с ним она сходит с ума и без них, теряет контроль, которым и без того похвастаться не может.

Впервые за очень долгое время он позволяет ей держать с ним зрительный контакт, когда они занимаются сексом. Позволяет вглядываться в отражающиеся в его глазах эмоции и видеть, как искажаются от удовольствия черты его лица.

Он не позволяет темпу их движений измениться даже тогда, когда терпеть становится почти невыносимо. Желая получить ещё больше, она нетерпеливо бьётся в его руках и не оставляет попыток ускориться.

Наивная.

— Ма-астер, — хнычет она, хотя слетевший с её губ титул всё равно напоминает стон.

Ему хочется усмехнуться в ответ. Не получается — получается утробно рычать.

— Попробуй ещё раз, — его дыхание сбивается, — дорогая.

— Чтоб… тебя, — на этот раз её стон настоящий, полноценный, и в нём с трудом различаются слова. — Мастер.

Вслед за дыханием сбивается и ритм. Он позволяет ей контролировать его самостоятельно, и движения её бедер становятся хаотичными, нескоординированными. Она запускает обе руки в его волосы, путает их, до боли стискивает пальцами и кусает его губы в попытках поцеловать.

Их поцелуи не длятся дольше нескольких секунд — дыхание не позволяет.

Его единственный — короткий — стон совпадает с волной накатившим оргазмом. На её бледных, исполосованных шрамами бедрах остаются синяки от его крепкой хватки; её губы кровоточат от болезненных, частых укусов. Потянувшись пальцами к своим губам, он медленно стирает с них кровь — её кровь.

— Почему совсем без боли, мастер? — она утыкается ему в плечо, тяжело дыша, и едва-едва складывает буквы в слова. — Мне нравится, когда ты делаешь мне больно.

— Учись наслаждаться не только тем, к чему привыкла. Можешь считать сегодняшний урок подарком, — и он почти не врёт, когда говорит об этом. — За твою самую яркую картину.

— Он не заслуживает называться картиной, — он слышит в её голосе мрачное удовлетворение — и вовсе не физической разрядкой. — Он — просто скетч.

У неё забавные термины. Ему самому не пришло бы в голову назвать скетчем ни одну из своих работ, за исключением тех, какие он писал когда-то на бумаге. Он ухмыляется.

— Если твой отец — всего лишь скетч, то какую ты преследуешь цель?

— Я хочу стать твоим шедевром, мастер.

Его взгляд продолжительный и долгий. Он не сомневается, что именно этого ей хочется больше всего в своей жизни — это его собственное желание, вложенное в её голову и взращенное там, подобно удивительному цветку. Желание красивое.

Он исполнит его, когда придет время. Ей никогда уже не вырваться из его смертельно крепкой хватки — даже если когда-нибудь ей этого захочется.