Художник

Картина шестая: частный детектив

На этих фотографиях запечатлено слишком многое. Кажется, что при одном только взгляде на любую из них можно забраться так глубоко в чужую жизнь, как не стоит забираться никогда и никому. Он пересматривает их и буквально кожей чувствует странное, липкое отвращение, что ложится на него, словно тягучая нить паутины. Он — частный детектив, и лезть в чужую жизнь — его работа, он не помнит за собой привычки поддаваться эмоциям и давать оценку клиентам или тем, за кем приходится следить.

Когда Джерард Блейк объяснял ему, что наблюдать придётся за девятнадцатилетней студенткой, он говорил себе, что это будет плевое дело. Девушки в таком возрасте обычно либо с головой уходят в учебу и посвящают остатки времени спокойным хобби, работают, либо уходят в отрыв — зависают на вечеринках, пропадают на концертах или в ночных клубах и время от времени появляются на работе да на занятиях. Бывают, конечно, и какие-то усредненные варианты, но сколько ему ни приходилось наблюдать за студентами — все жили примерно одним и тем же, разве что в разных пропорциях.

В этот раз всё иначе. Девушка много времени посвящает учебе, часто гуляет и рисует в самых разных локациях, к тому же, ещё и успевает время от времени подрабатывать в небольшой пиццерии близ Калифорнийского института искусств. Вот только её хобби далеки от спокойных. Далеки ото всех, с какими ему до этого приходилось сталкиваться.

На одной из фотографий у светловолосой девушки все руки перепачканы в крови. Ярко-красные пятна тут и там покрывают её белое вечернее платье, а из-под глубокого декольте торчат длинные, плотные, блестящие и туго натянутые нити — он помнит, что в момент съемки думал, будто те походят на леску. Они тянутся куда-то наверх и наверняка доходят до самого потолка комнаты, которого он в тот день так и не увидел. Тогда он не решился сделать больше одного снимка, потому что не ожидал застать подобную картину, заглядывая в окно комнаты студентки в общежитии.

Ему не особо-то хочется знать, чем вызваны подобные пристрастия в таком возрасте. Откладывая фотографию в сторону, он тянется за стоящим неподалеку стаканом виски. Прошло целых две недели, а у него перед глазами до сих пор стоят её полные восторга и какого-то извращенного удовольствия глаза и приоткрытые губы. И ему просто повезло, что сквозь закрытое окно не было слышно произносимых ею слов. Он уверен, что те могли бы преследовать его неделями, если не месяцами. Виски приятно обжигает горло.

На другой фотографии эта девушка уже не одна. От улыбки сидящего с ней рядом мужчины веет хищной опасностью даже сейчас, и его невольно передергивает. Когда он делал этот снимок, то в первые несколько мгновений думал, будто в происходящем нет ничего особенного — они просто сидят на кровати. Думал, пока мужчина не натянул пристегнутую к украшению на шее девушки цепь. И только сейчас он обращает внимание на то, что в её ладони зажат блестящий металлический инструмент — такие точно используются для лепки.

Он не разбирается в искусстве, но отчего-то уверен, что эти двое лепкой заниматься не собирались. Большая часть их фотографий отдаёт любовью к небезопасным сексуальным практикам и нездоровой атмосферой. Следя за ними на протяжение этих недель, он не единожды убеждался в явной зависимости девушки от этого мужчины. И от каких-то таблеток, какие она часто закидывает в рот даже на сделанных фотографиях. Интересно, что рассчитывал увидеть Джерард Блейк, когда обратился к нему? Уж точно не это.

А вот другой снимок выглядит даже прилично. Тогда он сфотографировал девушку у дверей какого-то старого, давно заброшенного здания. Среди осыпающихся бетонных конструкций она смотрится инородно — её изящное пышное платье выделяется на фоне серости и грязи, а в собранные в замысловатую прическу волосы забивается пыль. В тот день он несколько часов ждал, что она всё-таки выйдет оттуда, но так её больше и не увидел. Не понял, как у него получилось упустить её из виду, но с наступлением темноты всё же ушёл.

Выдыхая, он устало поглядывает на оставшиеся материалы. Сколько же он сделал снимков за эти две недели? Многовато. Виски в бутылке заканчивается быстрее, чем ему того хочется.

За окном слышатся короткие шорохи. Он считает, что виной всему соседские дети.

— Мистер Блейк? — он набирает номер не только ради того, чтобы договориться о встрече, но и ради того, чтобы немного отвлечься. Пересматривать фотографии оказывается тяжело. — У меня всё готово. Думаю, вы будете несколько удивлены результатом.

— Вы что-то выяснили, детектив?

— Не особо, но вам будет интересно посмотреть на увлечения вашей… — по привычке ему хочется сказать про жену или любовницу, но он вовремя одергивает себя. Блейк никогда не говорил, кем приходится ему девушка по имени Аманда Гласс. — Аманды. По правде говоря, я и не подумал бы, что у студентки найдётся такое хобби.

— Пришлите цифровые копии мне на почту, пожалуйста. Оригиналы мне не интересны, можете делать с ними, что посчитаете нужным.

— Хорошо, мистер Блейк, — он улыбается. Одной головной болью меньше. — Дайте мне час, и всё будет готово. Приятно было с вами сотрудничать.

Врёт. Приятного во всём этом маловато.

Короткий сигнал, щелчок — и он бросает телефон обратно на стол. Небрежным жестом сгребает десятки фотографий в охапку, ни капли не заботясь о сохранности снимков. Если оригиналы не нужны заказчику, то ему и подавно.

Та фотография, что оказывается сверху, невольно привлекает его внимание. Он не помнит ни изображенного на ней темного помещения, ни… К горлу подступает тяжелый, неприятный ком, стоит ему только осознать, что изображено на снимке. Сперва ему кажется, что это всего лишь игра света и тени, но на блестящем в полумраке стальном столе действительно темным пятном выделяется нечто бордовое, напоминающее кусок мяса.

Он берёт снимок в руки, крутит его так и эдак, но лучше не становится. Он видит лишь бесформенный темный, кое-где блестящий то ли от воды, то ли от крови кусок плоти. Что это? На кухню явно не похоже. Размер снимка не совпадает с его собственными, да и не бывал он никогда в изображенном на нём помещении. И уж тем более никогда не снимал кого-либо, кроме людей.

«Когда ворон принесет вам цветок — настанет ваш черед, мистер детектив», — он читает выведенные на обороте фотографии слова. Чей-то изящный, аккуратный почерк ему совсем не знаком и смысла написанного он не понимает.

Вниз по позвоночнику спускается волна липкого холода. Мгновение он чувствует себя героем фильма ужасов. Ровно мгновение ему кажется, что напряжение в его собственной комнате достигло предела и что-то должно произойти. Но ничего так и не происходит — не врывается в дверь или окно сумасшедший убийца с ножом; не скребётся в подвале жуткий монстр; не звонит телефон.

Наваждение проходит так же быстро, как и накатило. Он выдыхает и выбрасывает фотографии в стоящую под столом корзину для бумаг. Чего только не придёт в голову, надо же. Ему стоит смотреть поменьше триллеров.

Спустя добрых минут сорок он отправляет Джерарду Блейку цифровые копии сделанных снимков и спускается на первый этаж.

Частный детектив по имени Адам Эванс чувствует себя в безопасности, когда наливает себе кофе и не замечает, как в одно из окон всё-таки скребётся ворон. К одной из лап птицы тонкой леской прикреплен небольшой бутон красной паучьей лилии.

Аманда сосредоточенно перебирает пальцами по клавишам синтезатора — звук эхом отскакивает от стен просторного помещения, теряется где-то под сводами высокого потолка. Сливается с отзвуками стучащих по полу капель, заглушает собой мерное и хриплое дыхание застывшего в соседнем конце помещения человека.

Девятую симфонию Бетховена она знает наизусть и может сыграть даже с закрытыми глазами, но сегодня ей кажется, что в той что-то не так. Любовь к девятой симфонии достается ей от мастера и спорить с его вкусами вовсе не хочется, только… Только сегодня ей хочется найти что-то своё. Она держит ладони уверенно, меняет положение пальцев и вспоминает мелодию совсем другую.

«Марш Тореадора» — когда-то Аманда выбрала его в качестве основного произведения для своего выступления в музыкальной школе. Он звучит мягче, тише девятой симфонии, но отлично перекликается с её настроением и выбранным для сегодняшнего представления нарядом. С её объемной юбкой с красной подкладкой, с её светлой блузкой и блестящими от теней веками, с кроваво-красной помадой на губах.

Аманда улыбается. До Кармен она всё-таки не дотягивает. Идеальную гармонию музыкальной композиции разрывает громкий, протяжный стон из дальнего конца залы. Она терпеть не может поднимать занавес раньше времени, но контролировать время пробуждения жертвы так же виртуозно, как делает это мастер, у неё не получается до сих пор.

Проходит почти три года — и не получается. Аманду это раздражает так же сильно, как и тот факт, что она до сих пор не находит себя. Остаётся продолжением руки настоящего художника, становится его кистью, но так и не может создать своего произведения. Что есть кисть без художника? Ничто. Но ей очень хочется доказать себе обратное.

Она встает из-за инструмента и натягивает перчатки, глядя на пристегнутого к металлическому столу частого детектива. Мистер Алан Эванс — Аманда догадалась, кто его нанял и зачем и даже не замечала того первое время. Тот успел сделать десятки фотографий, прежде чем она подарила ему свою. Ей интересно, обратил ли он внимание на птицу. Ей дорогого стоило поймать эту ворону и прикрепить к её лапе цветок. Будет обидно, если все усилия пойдут коту под хвост.

— Доброе утро, мистер детектив, — она улыбается ему и обходит стол вокруг.

На нижней полке блестят лезвия, цепочки и медицинские пилы, есть даже принесенные когда-то кисти, но ни один из этих инструментов её сегодня не интересует. Она вспоминает о красочном представлении во время своего выпускного несколько лет назад — о том, насколько завораживающим был огонь, каким великолепным мгновением казался момент взрыва и взлетающие на воздух, за секунды сгорающие лепестки цветов. Ей понравилось.

Пальцами она проводит по обнаженной груди своего сегодняшнего полотна и размышляет, может ли взрыв быть искусством. Может ли огонь стать частью картины — точно такой же, какой становятся цветы?

— Что?.. Где я?.. — у него заплетается язык, он слабо, но испуганно дергается и пытается оглядеться вокруг. Мистеру детективу страшно, и Аманда прекрасно его понимает — в прошлом ей тоже бывало страшно. И она знает, что этот страх проходит. — Ты⁈ Как и зачем ты меня сюда притащила⁈

— Я прислала вам приглашение, — Аманда недовольно поджимает накрашенные губы в ответ на его крики. Ей по душе совсем другие. — Вы на него не ответили, а молчание, как известно, знак согласия.

— Какое ещё приглашение? — он её совсем не понимает и дергается активнее, только сил в его организме маловато. Она часто просчитывается со временем, но с дозировкой — никогда. Мистер детектив ещё долго не отойдёт от воздействия введенных ему препаратов. — Я не собираюсь участвовать в ваших играх! Выпусти меня отсюда, девочка.

Девочка. От этого слова её невольно передергивает, словно оно пробуждает в ней давно забытые, отвратительные воспоминания. Аманда не может вспомнить, какие, но всё равно кривится. Холст даже не понимает, куда и почему попадает. Картина мира в его голове замыкнулась на том, что он успел увидеть — на её и мастера способах заниматься любовью.

От мысли о том, что между ними может вклиниться кто-то третий коробит пуще прежнего. Она недовольно крутит головой, заставляя длинные волосы растрепаться, и отгоняет от себя глупые мысли. Кусает губу, потому что вслед за глупыми приходят мысли иного толка.

Рано, пока ещё непозволительно рано об этом думать. Кровь приливает к паху против её воли. Аманда глубоко вздыхает.

— Вы думаете о себе слишком хорошо, — она тянется за ножом и присматривается к его грудной клетке. Знает, что сначала всё равно придётся резать. — В тех играх, за какими вы подсматривали, вы участвовать точно не будете. Но я обещаю подарить вам удивительное представление. Не расстраивайтесь только, если получится не так красочно, как у других. С этой программой я только дебютирую.

Конечно же, он её не слушает. С непониманием и страхом смотрит на зажатый в руке нож и инстинктивно пытается отодвинуться, пусть и не может. У мистера детектива нет ни малейшего представления — ей так нравится этот каламбур, что она весело смеется себе под нос, — о том, что она собирается с ним сделать.

— Так, давай-ка без этих глупых шуточек. Убери нож.

Аманда не отвечает. С ним так скучно говорить — в отличие от других жертв, этого она выбирает лишь по остаточному принципу. Ей нужно на ком-то тренироваться, нужно проверить свои способности и методы, а мистер детектив буквально сам идёт к ней в руки. И даже то, что он не понимает её изящных намеков её не расстраивает.

Ей нужно понять, способна ли она на настоящее искусство. Достойна ли она стать тем, что хочет видеть в ней мастер. Совершенством.

Она отмечает четыре точки — ровно вокруг сердца — и делает глубокие надрезы. Рассекает кожу, чувствует, как поддается мышечная ткань и останавливается у самой кости. Аманда давно уже не ошибается.

Мистер детектив кричит, стол под ним едва не ходит ходуном. Такие крики нравятся ей гораздо больше. Его мрачное, самодовольное лицо искажает гримаса страха и боли, перед плотно зажмуренными глазами наверняка пляшут цветные искры. Ей хочется заставить его распахнуть их, заглянуть в них и проверить, что он чувствует теперь.

Какие игры ему больше по душе? Аманда смеётся. Сегодня ей приятны собственные шутки.

Интересно, что скажет мастер, когда узнает, чем она занимается без него в ставшей почти родной заброшенной подземке. Этим утром он говорил ей, что будет занят на работе до самого вечера, а она так и не уточнила, что сегодня ночью не зайдёт к нему домой.

Он будет недоволен. Сверкнёт своими жуткими карими глазами и потянет её за цепь, а потом опять заставит пользоваться струнами не по назначению. Ей приходится отогнать всплывающие в памяти образы, когда она тянется за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас ей вовсе не до навязчивых эротических фантазий.

Но мастер так хорош в своём гневе… Аманде приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.

— Тебе это с рук не сойдёт, — охрипший после криков Алан наконец-то смотрит на неё — злобно, презрительно, с нотками отвращения. Она уверена, что похожий взгляд время от времени бросал на неё её собственный отец. — Ты вообще соображаешь, что делаешь⁈ Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.

— Вы — просто холст, мистер детектив, — со спокойной улыбкой отвечает Аманда. Она достает из коробки несколько небольших петард и думает, что этого будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. — И я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.

Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной, — срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце — но ей не хочется сдаваться. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии и она думает, каким образом можно включить их в сегодняшнее представление.

Один неверный шаг и вся его грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Её разочаровывают собственные идеи.

Или это всё-таки не её идеи? Впервые взрыв устроил мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у неё хоть когда-нибудь достичь его уровня? Она расстраивается.

— Ты в своём уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, — это тоже твоих рук дело?

Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманная сегодня ворона, а иллюстрация в одной из прочитанных ею когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекла её вовсе не своей жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв — большую часть из них написали художники, но им всё-таки удалось передать всю ту красоту, какую скрывают в себе люди до своих самых последних секунд. Кровавый орёл — самая жуткая птица.

Аманда игнорирует сказанное детективом, оставляет того наедине с несколькими глубокими порезами и бросается обратно к синтезатору. Копается на полке неподалеку и вновь смешивает препарат. Она видит некий символизм в том, что приходит ей в голову.

Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Она может работать со стороной обратной и дарить людям крылья.

Её серые глаза блестят в предвкушении.

— Приятно было познакомиться, мистер детектив, — тихо говорит Аманда. — Спокойной ночи.

Перевернуть взрослого мужчину и вновь закрепить все ремни оказывается вовсе не так сложно, как дождаться действия препарата. Нетерпеливая, поглощенная идеей Аманда не может найти себе места, пока наконец-то не дорывается до холста. И теперь она знает, что будет на нём писать.

Никогда в своей жизни она не работала с такой аккуратностью. Нежно касается кожи над лопатками и ведёт скальпель вниз. Очерчивает контур, проникает глубже. Её руки трясутся от возбуждения, у неё подрагивают губы. Ей страшно даже подумать, что будет, если у неё всё-таки получится.

Светлые сухожилия выглядывают из-под раскуроченных тканей — с ними работать сложнее всего. Они не поддаются, не ложатся под скальпель как следует и вынуждают Аманду браться за пилу раньше времени. Мышцы, сухожилия, стекающая вниз по столу и пачкающая её туфли кровь — всё это мелочи по сравнению с ребрами. Кожа раскрывается перед ней, словно уже сейчас становится лепестками замысловатого цветка, и под своими пальцами даже сквозь перчатки Аманда ощущает плотность и жесткость человеческих костей.

От удовольствия она закусывает нижнюю губу.

С потолка продолжает медленно капать вода. Кажется, где-то на улице сейчас сильный ливень. Распиливая кости одну за другой, Аманда об этом даже не задумывается. Движения её тяжелые, осторожные — она так боится ошибиться и испортить свою первую сольную программу. У неё нет на это права.

Красные от крови, но всё равно выделяющиеся на фоне изуродованной спины, ребра выглядывают из-под филигранно разрезанной плоти. Скальпелем Аманда поддевает кожу и пробует снять. Поддаётся.

Раздвинуть ребра так, как это описывается в книгах у неё не выходит. Картина на спине мистера детектива напоминает вовсе не крылья, а скорее шкатулку. Шкатулку для настоящего цветка, сделать который сегодня она себе не позволит. Она тянется за лилиями и заводит их между ребер. Живые цветы покрываются каплями крови.

Сердце мистера детектива до сих пор бьётся. Редко, на грани, но бьётся — Аманда чувствует его движение, когда поправляет одну из ярко-красных лилий меж костей. Улыбается. Он живучий. Жаль, что картина из него вышла такая топорная и уродливая.

Глядя на него со стороны, смешивая очередную порцию препарата, она обещает себе стать лучше. Найти себя или позволить себе окончательно раствориться в мастере.

Что ещё может кисть, кроме как подчиняться воле художника?