Художник

Картина вторая: длинный язык

В темноте толком не видно дороги и Саманта Джонс петляет между деревьев, стараясь не обращать внимания на боль в явно вывихнутой ноге. Тусклый лунный свет превращает длинные тени в ужасных фантомов. Но есть вещи и ужаснее придуманных подсознанием привидений. Она хромает, морщится и кричит от боли, но понимает, что останавливаться нельзя. Её сердце бьётся так громко и часто, будто готово вырваться из груди в любую секунду. Укороченная куртка порвана, а светлая майка и джинсы испачканы в крови — в её собственной крови.

Позади слышатся чужие шаги, и Саманта испуганно вскрикивает. Нет, она не может позволить себе остановиться и проиграть. Ей страшно — страшно так сильно, как не бывало ещё никогда в её короткой жизни — и до сегодняшнего дня ей и в голову не приходило, что напугать её удастся не кому-нибудь, а одной из старшеклассниц.

Странная девчонка годами терпела пинки ото всех, кому не лень было над ней поиздеваться, и Сэм не стала исключением, когда решила подшутить над ней после исчезновения Марка. Вся школа знала о том, что тот просто смеялся над ней весь тот месяц и не стеснялась смеяться вместе с ним. Даже его исчезновение — не повод, чтобы от неё отстать. Саманта не единожды говорила той, что она буквально притягивает несчастья — говорила, что её проклятие распространяется даже на Марка. Не иначе как она утянула его в ад, где ей самой самое место. Саманта говорила, что той стоило умереть ещё тогда, в прошлом, когда той каким-то чудом удалось сбежать от убийцы. Так же всем будет легче, правда?

Тогда Сэм смеялась, — громко, весело, вместе с кучей стоящих в коридоре старшеклассников — а сейчас она может лишь глотать слёзы и судорожно всхлипывать. Если она остановится, то Аманда её догонит. Споткнувшись о ветку, повалившись на землю, она судорожно поднимается на ноги и оборачивается.

Эти жуткие серые глаза так близко, что она видит, как они блестят. Нет. Нет-нет-нет. Саманта цепляется за ближайшее дерево руками, ломает ветки и пытается петлять, но Аманда оказывается быстрее. Та с такой легкостью перескакивает через поваленное дерево, под которым проскакивает Сэм, словно она — не худая, зачуханная девчонка, а легкоатлетка. Но ведь все эти годы она даже не появлялась на уроках физической культуры!

Сэм стонет от безысходности.

— Куда ты бежишь, Сэм? — она слышит её голос, — спокойный, вкрадчивый — и у неё подкашиваются ноги. — Ты же заблудишься.

— Отстань! Чего ты от меня хочешь? — она кричит, прикрывает голову руками, словно боится удара. Непроизвольно, но отползает назад, упираясь спиной в одно из деревьев.

Страшно. На лице Аманды кровь, — её кровь — и та смотрит на Сэм с таким упоением, словно хочет сожрать. Ей не понять, откуда в этой девчонке столько силы, откуда в ней столько злобы и чего-то странного — таким эмоциям самое место в фильмах ужасов. Что это такое? Жажда крови? Безумие? Желание сыграть в игру, словно они с ней в какой-нибудь «Пиле»? Она могла бы усмехнуться, вот только ей совсем не смешно.

Аманда перетягивает веревкой её запястья, связывает ноги чуть ниже икр, заставляя Саманту кричать от боли. Вывихнутая лодыжка отзывается такими жуткими ощущениями, что ей кажется, будто ту обжигают раскаленным железом. Аманда улыбается. Она привязывает её к дереву и смотрит. Смотрит так пристально и довольно — Сэм видит как раздуваются её ноздри и вздымается грудная клетка от тяжелого дыхания. Ей что, нравится?

От страха у неё зуб на зуб не попадает.

— Язык, — просто говорит Аманда, когда ищет что-то в кармане своей большой толстовки. Саманта не единожды насмехалась над тем, как убого смотрятся на этой девчонке мешковатые вещи, подобранные не по размеру. Кажется, она начинает понимать, для чего та их носит.

— Ч-Что? Я-язык? — с ужасом повторяет она. Заикается. Ей не хватает фантазии вообразить, что та имеет ввиду.

— Да.

Сэм дергается и старается выпутаться из веревок, но ей не хватает сил. Она натирает себе руки и почти задыхается, когда пытается дернуть шеей — здесь веревка натянута хуже всего, но… Как много знает эта ненормальная? Сэм кажется, что всё продумано до мелочей. Веревка неплотно обхватывает шею прямо над её чокером, но стоит дернуться — и ей уже нечем дышать. Да что она такое?

По щекам текут слёзы. Сэм хочется молиться всем существующим богам и просить маму поскорее забрать её отсюда. Соглашаясь на эту поездку, она и подумать не могла, чем та закончится.

Аманда достаёт из кармана нож и зажигалку. Глаза Саманты в ужасе расширяются, когда она наблюдает за тем, как медленно нагревается над пламенем лезвие.

Язык. Господи, она даже не шутит, когда говорит об этом! Саманта дергается яростнее и сильнее, кашляет, задыхаясь. У неё ничего не выходит. Её колотит от страха, паника мешает соображать. Ей начинает казаться, что отсюда она уже не выберется. Отчаяние длинными щупальцами захватывает всё её сознание, она давится собственными слезами. Помогите.

— Пожалуйста… — она стонет, глядя на светящееся во мраке лезвие ножа. — Пожалуйста, не надо…

— Ты наговорила столько жутких вещей, Сэм, — с этими словами Аманда проводит тыльной стороной ладони по её щеке, заставляя испуганно дернуться. Она с ужасом смотрит в её глаза — и не видит в них почти ничего человеческого. — И лучше бы тебе просто не разговаривать. Так всем будет легче, не правда ли?

Саманта вопит во все горло, стоит Аманде схватить её за подбородок. Она тут же плотно смыкает челюсти. Та не сможет ничего ей сделать, если она не позволит ей открыть себе рот. Эта глупая мысль спасает её от окончательного приступа паники, но Аманда оказывается сильнее. Она жутко улыбается и умудряется не только разомкнуть её челюсть, но и впихнуть ей в рот какой-то крупный, грязный камень.

Её мгновенно начинает тошнить от отвратительного привкуса сырой земли и перепревшей травы.

— Попробуешь закрыть рот — сломаешь зубы. Попытаешься проглотить — задохнешься, — голос у Аманды спокойный и мог бы быть успокаивающим в иных обстоятельствах. Саманта не успокаивается. — И, знаешь, нож всегда можно использовать по-другому.

Мысленно Сэм соглашается с ней. У неё ещё есть шанс выбраться и использовать по-другому этот нож. Как только Аманда в очередной раз подносит к ней руку, она пытается выплюнуть этот камень прямо той в лицо. Не выходит — она удерживает его рукой и снова улыбается. Ещё более жутко. Люди так не улыбаются. Сэм чувствует, как внутренности сжимаются от уже почти животного страха.

Все, чего ей хочется — оказаться как можно дальше отсюда.

Аманда болезненно хватает её за язык — впивается в него ногтями, стараясь удержать, и вынуждает мычать от боли. Привкус во рту становится ещё отвратительнее. Она чувствует кровь. В конце концов та хватается за штангу в языке и тянет его на себя.

Сэм трясёт от ужаса. Уже не раскаленная, а едва теплая сталь касается её языка — медленно, тяжело острое лезвие прорезает её плоть. Она вопит так громко, что у неё самой закладывает уши. Горячая кровь забивается в рот, Сэм кашляет и пытается выплюнуть её вместе с поганым камнем, пытается вновь сомкнуть челюсти, но делает только хуже.

Она срывает голос, хрипит, а перед её глазами плывут цветные пятна, постепенно начинает темнеть. Движения Аманды медленные, неаккуратные и от боли Сэм уже ничего не соображает. К горлу наконец-то подступает тошнота, и её выворачивает наизнанку вместе с очередным пронзительным, хриплым криком.

За ними она не слышит мелодии, какую Аманда напевает себе под нос, зато опускает затуманенный взгляд и видит истекающий кровью кусок собственного языка прямо в луже рвоты. Штанга блестит в свете только показавшейся из-за темных туч луны.

— Прекрасно, скажи? — Аманда смеётся. — Ах, прости-прости. Ни слова больше, Сэм.

Саманта теряет сознание от боли и увиденного, но всё-таки успевает подумать о том, что такими и бывают те самые маньяки, о существовании которых она не задумывалась до сегодняшнего дня. Они ходят с ней по одним улицам, учатся в той же школе или живут в соседнем доме и выглядят как самые обычные, незначительные люди. Главное — никогда не смотреть им в глаза.

И она жалеет, что однажды посмотрела.

Аманда рассматривает бездыханное тело Саманты Джонс и обрубок её языка, что так и остался валяться на земле. На её теле — несколько ножевых ранений, нанесенных будто бы беспорядочно. Напевая себе под нос одну из когда-то заученных наизусть симфоний, она наносила свои удары в строгом соответствии со ставшим любимым ритмом — в четыре четверти.

Её тело выглядит куда красивее, истекая кровью. На одежде тут и там распускаются кроваво-красные цветы — пусть и не такие прекрасные, какими они могут быть. Она знает, что могут. Несколько лет назад она видела такие цветы собственными глазами. Чувствовала.

«Ты не сможешь остановиться, — его голос снова звучит в её голове. Они с ним никогда не говорят ни о чём подобном напрямую, но Аманде кажется, что Лоуренс в её голове давно уже учится жить отдельно от настоящего — того чудовища, которое до сих пор отбывает своё наказание в тюрьме. — Музыка их криков и предсмертных хрипов будет преследовать тебя по ночам и не даст спокойно спать. Ты будешь вспоминать о том, как искажаются в ужасе их лица и захочешь сделать их ещё красивее. Повернуть назад уже не получится, дорогая».

— Заткнись, — произносит Аманда вслух, когда развязывает удерживающие погибшую Саманту веревки. — Я — не ты.

«Но я — это ты», — он смеётся над ней. В её же голове.

Со всей злостью Аманда вонзает нож в ствол ближайшего дерева и рычит от бессильной ярости. Она ничего не может сделать с этим отвратительным голосом. Разве что когда-нибудь ублюдок выйдет из тюрьмы и она наконец-то вонзит этот нож прямо ему в грудь. Сразу после того, как покажет ему, какими бывают цветы.

Из двадцати пяти лет прошло всего четыре года, и ждать ей ещё долго. Слишком.

Аманда говорит себе, что у неё впереди много дел, когда тащит тело дальше в лес. Очень и очень много дел.