Игры Ариев. Книга вторая

Глава 12 Преступление без наказания

Лес был неласков. Ветви секли лицо, будто карали за опоздание, корни подставляли подножки, а подлесок цеплялся за одежду, тормозя бег. Я мчался к месту сбора, проклиная себя за то, что позволил эмоциям возобладать над долгом командира. Руны на запястье ярко мерцали в одном ритме с быстро бьющимся сердцем, и наполняли тело древней Силой.

Звуки битвы достигли моего слуха, когда до поляны оставалось полкилометра. Лязг клинков, панические крики людей, нечеловеческий визг — все сливалось в какофонию, леденящую кровь. Но страшнее всего была частота ударов мечей — слишком быстрая, слишком хаотичная. Кадеты не сражались — они отчаянно цеплялись за жизнь.

Я ускорился, активировав Турисаз и совершил несколько пространственных скачков. Мир расплылся, превратившись в водоворот красок и форм. Желудок скрутило знакомым ощущением — словно меня вывернули наизнанку и собрали заново. Пространство схлопывалось и разворачивалось вновь несколько раз и наконец я оказался на краю поляны.

В ее центре металась Тварь размером с крупную лошадь, но на этом сходство с земным созданием заканчивалось. Она была похожа на исполинскую черную стрекозу с двумя парами огромных светящихся неоном крыльев. Крылья были не перепончатыми, как у летучих мышей, и не полупрозрачными, как у насекомых. Это были жесткие пластины с острыми краями. Они вибрировали с громким, низкочастотным гулом, от которого закладывало уши и подкатывала тошнота.

Непропорционально большую голову венчал длинный острый рог, а под ним светились шесть алых фасеточных глаз, обеспечивая существу круговой обзор. Длинный и гибкий хвост завершался подобием хитиновой булавы, утыканной длинными толстыми шипами. Он метался хаотично, независимо от тела, словно обладал собственным разумом.

Тварь двигалась с пугающей грацией. Несмотря на размеры, она была невероятно быстрой. Ее сегментированное тело изгибалось под невозможными углами, позволяя уклоняться от ударов, а кожистые крылья-пластины раскрывались и атаковали, сверкая острыми как бритвы краями.

Костяной рог на голове Тварь использовала как заостренный таран. Каждый удар меча о него сопровождался гулом, чем-то похожим на удар колокола. И от этого звука что-то резонировало внутри, вызывая тошноту и головокружение.

Мои товарищи проигрывали. Проигрывали и боялись приблизиться к Твари, стоя ломаным полукругом с обнаженными клинками наперевес. Они сражались с отчаянием обреченных. Никакой координации не было, строй разваливался, и Тварь пользовалась их страхом, совершая молниеносные выпады и атакуя сразу в нескольких направления одновременно.

Я не стал тратить время на слова и активировал Руны. Мир вокруг замедлился, а тело налилось Силой. Это было опьяняющее чувство — ощущение абсолютного контроля, власти над жизнью и смертью.

Мой первый удар пришелся по одному из крыльев-пластин. Золотое лезвие прошло сквозь кожистую поверхность с отвратительным треском. Тварь взвыла — звук был такой силы, что заложило уши.

Кадеты отшатнулись, а Вележская упала на колени, отбросив меч и зажав уши ладонями. В этом вое я услышал не только боль — в нем звучала ярость и обида — почти человеческие эмоции. Как будто я ранил не зверя, а разумное существо.

— Командир с нами! — крикнул Свят с облегчением, и атмосфера боя изменилась.

Присутствие трехрунника воодушевило моих товарищей. Они воспряли духом, их атаки стали более агрессивными, а движения — увереннее. Магия лидерства, помноженная на мощь рун, работала, но одного воодушевления было мало.

Тварь развернулась ко мне всем телом, и хвост с костяной булавой на конце метнулся к моей голове с быстротой, которой позавидовала бы любая змея.

Я не стал уклоняться обычным способом. Турисаз дарила мне большее — способность к коротким пространственным скачкам. Мир снова смазался, и я материализовался за спиной Твари. Ее хвост врезался в землю там, где я стоял секунду назад, выбив фонтан земли и камней.

— Бейте по хвосту! — скомандовал я, нанося серию быстрых ударов по местам, где сегменты тела соединялись друг с другом. — По сочленениям! Одновременно! Все вместе! В атаку! Вперед!

Мы двинулись вперед и Тварь оказалась в кольце сверкающих клинков. В ее движениях появилась неуверенность. Она заметалась, пытаясь отбиться от атак с разных сторон, но со всех сторон натыкалась на горящую золотом сталь.

Я ринулся вперед и вонзил меч в сочленение между вторым и третьим сегментом тела. Лезвие вошло глубоко, и из раны хлынула маслянистая кровь с резким, кислотным запахом. Тварь взвыла и дернулась, попытавшись разрубить меня острым крылом.

Ростовский воспользовался моментом. С диким криком он прыгнул на спину существа и вонзил меч между пластинами, прикрывающими череп. Его лицо исказилось от напряжения — он вложил в удар всю силу двух рун.

Свят атаковал снизу, целясь в незащищенное брюхо. Ее клинок оставил длинную рану, из которой вывалились фиолетовые внутренности.

Тонкие лапы Твари подогнулись, она осела на землю и забилась в агонии. Хвост молотил по земле, поднимая тучи пыли. Уцелевшие крылья судорожно дергались. Из множества ран текла кровь, собираясь в смердящую лужу.

Ростовский не слез со спины умирающего существа. Он снова и снова вонзал окровавленный клинок в череп, сопровождая каждый удар отчаянным криком. Его лицо было искажено яростью и жаждой — жаждой крови, жаждой победы, жаждой обретения новых рун.

Финальный удар он нанес с такой силой, что меч вошел в голову Твари по самую рукоять. Она дернулась в последний раз и замерла. Фасеточные глаза потускнели, превратившись из рубиновых в мутно-серые. Крылья обмякли, а хвост с глухим стуком опустился на землю.

Наступила тишина. Оглушительная после шума сражения. Ростовский спрыгнул с туши поверженного врага. Его одежда была залита кровью, а лицо перекошено в предвкушении. Он поднял левую руку, глядя на запястье, туда, где светились золотом две Руны, где должна была появиться третья.

Ростовский застыл, не сводя глаз с запястья. Его губы беззвучно шевелились. Золотое свечение двух рун продолжало пульсировать, но третья не появлялась. На его лице проявилось недоумение. Брови сдвинулись к переносице, губы сжались в тонкую линию. Он тряс рукой, словно пытаясь стряхнуть невидимую паутину.

— Ну же, — прошептал он. — Ну же!

Недоумение сменилось тревогой. Ростовский начал растирать запястье. Его движения становились все более резкими, почти паническими.

— Почему⁈ — кричал он. — Почему⁈ Скольких еще нужно убить⁈

Мы молча наблюдали за его срывом. Одни с сочувствием — они понимали его разочарование. Другие с облегчением — конкурентов не стало больше. Кто-то со страхом — если даже убийство такой Твари не дает руну, что же тогда нужно?

— Данила еще жив! — крикнул кто-то из кадетов. — Но ему нужна помощь целительницы! Срочно!

Данила Муромский лежал неподалеку, отброшенный ударом хвоста Твари. Даже в лунном свете я различал темное пятно, расползающееся по траве вокруг него. Его живот был распорот от паха до ребер — не просто разрезан, а именно распорот, словно кто-то всадил в него тупой крюк и дернул вверх.

Я подошел к умирающему десятнику. Вблизи зрелище было еще более жутким. Рана на животе была рваной, с неровными краями — когти твари не резали, а рвали. Внутренности вывалились наружу, и парень держал их в слабеющих руках. Его лицо было мертвенно-бледным, губы посинели, но глаза были ясными. В них плескался животный ужас смерти.

— Тихо, — сказал я, опускаясь рядом с ним на колени. — Все будет хорошо. Мы отнесем тебя к целительнице…

Я лгал. Мы оба знали, что это ложь. До лагеря минимум полчаса бегом, даже если использовать Рунную Силу. А у Данилы оставались минуты, может быть, даже секунды. Кровь вытекала из него с каждым ударом сердца, окрашивая лохмотья одежды в красный цвет.

Я почувствовал чье-то присутствие за спиной и обернулся. Ростовский стоял в паре шагов, глядя на умирающего. В его взгляде больше не было ярости — только холодный, ледяной расчет. Он смотрел на Данилу не как на товарища, а как на ресурс.

— Он все равно не выживет, — произнес Юрий ровным, бесстрастным голосом.

— Что ты несешь? — Свят подошел ближе, зажимая ладонью рану на плече. — Мы должны попытаться!

— Попытаться что? — Ростовский повернулся к нему. — Дотащить его до лагеря, чтобы он умер по дороге? Чтобы наставники увидели, что мы нарушили запрет на ночные вылазки? Ты хочешь, чтобы нас всех наказали из-за того, кто все равно обречен?

В его словах была жестокая, но неопровержимая логика. Мы действительно нарушили правила. Появление в лагере с умирающим кадетом вызовет вопросы, на которые у нас не будет ответов. В лучшем случае снимут баллы. В худшем — отправят на арену в качестве наказания.

— Ты бессердечная тварь, — выплюнула Оксана, вытирая кровь с лица. — Он же наш товарищ!

— Товарищ? — Ростовский усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что мне стало не по себе. — На Играх нет товарищей. Есть только временные союзники и будущие трупы. Данила сейчас переходит из первой категории во вторую раньше запланированного.

Юрий замолчал и оглядел нас, не обращая внимания на едва слышные стоны раненого.

— Это акт милосердия, — продолжил он после паузы. — Милосердие. Быстрая смерть вместо мучительной агонии. Мгновенное прекращение страданий.

— Ты предлагаешь добить его? — голос Вележской дрожал от едва сдерживаемого отвращения.

— Я предлагаю проявить милосердие, — поправил Ростовский. — И заодно…

Он не договорил, но все поняли, что он имел в виду. Смерть человека в добавление к убийству Твари пятого или шестого ранга — возможно, этого хватит для обретения третьей руны. Ростовский рассуждал логично и прагматично, но чудовищно.

— Нет, — твердо сказал я, поднимаясь с колен. — Мы не убиваем своих!

— Своих? — Ростовский повернулся ко мне, в его глазах плясали безумные огоньки. — Разве не ты призывал нас быть безжалостными? Разве не ты разделил команду на тех, кто выживет, и тех, кто станет жертвой? Ты же сам решил, что слабые умрут, а сильные возьмут свои Руны!

Каждое слово било как пощечина. Потому что он был прав. Я действительно убедил всех стать безжалостными. Разделил команду на будущих победителей и побежденных. Говорил, что не все доживут до конца Игр.

— Мы не будем добивать своих ради Рун, — начал я, но Ростовский меня перебил.

— Не будем⁈ — взорвался Ростовский. — Тебе легко рассуждать о морали и чести с тремя Рунами! А я? Я убил эту Тварь, рискуя жизнью! И что получил? Ничего!

Он снова посмотрел на Данилу, и в его взгляде больше не было сомнений — только решимость.

— Нет! — повторил я, делая шаг вперед.

Ростовский посмотрел мне в глаза. Секунду мы мерились взглядами, как два альфа-самца, выясняющих, кто главный в стае. Его рука легла на рукоять меча, моя — тоже. Воздух между нами словно загустел от напряжения.

— Как скажешь, командир, — произнес Юрий через несколько секунд, в его голосе прозвучала плохо скрытая насмешка. — Твоя воля — закон!

Он отступил на шаг, потом еще на два. Я наклонился над умирающим, пытаясь найти слова утешения. Данила молча смотрел на меня расширенными от боли глазами, и в них читалась мольба — неясная, бессловесная, но понятная. Он просил прекратить его мучения. Просил о том же, о чем говорил Ростовский.

Я не уловил момент, когда меч Ростовского вонзился в грудь парня, потому что смотрел в его полные боли глаза. Я услышал хруст и увидел, как дернулся Муромский. Клинок вошел точно в его сердце. Лицо Юрия было спокойным, почти умиротворенным — как у человека, наконец-то решившего мучительную задачу.

В глазах десятника мелькнуло удивление, а затем — благодарность за избавление от мук. По крайней мере, так мне показалось. А потом пришла пустота смерти, и глаза парня остекленели.

Золотое сияние охватило левую руку Ростовского. Кожа на его запястье словно раскалилась изнутри, и сквозь нее проступил новый символ. Линии прожигали себе путь, оставляя глубокие борозды, которые тут же заполнялись золотом. Упав на колени, Юрий поднял руку, любуясь Турисаз — руной бури и разрушения, такой же, как у меня. На его лице расцвела улыбка — не злая, не торжествующая, а почти детская в своей искренней радости. Он получил то, что хотел. Цена не имела значения.

— Спасибо за науку, Олег, — сказал он, поворачиваясь ко мне. — Ты был прав — на Играх выживают только безжалостные. Я просто последовал твоему завету!

Оцепенение прошло и ярость захлестнула меня, как волна во время шторма. В глазах потемнело, а руки задрожали. Алая пелена застлала взгляд, и я даже не осознал момента, когда сорвался с места.

Пространство схлопнулось, затем развернулось, и в следующее мгновение я уже стоял вплотную к Ростовскому. Острие моего клинка уткнулось в кадык, разрезав тонкую кожу. Тонкая струйка крови потекла по его шее, окрашивая ворот рубашки в темно-красный цвет. Если нажму сильнее, то сонная артерия будет перерезана и на этой проклятой поляне появится еще один труп.

— Ты переступил черту! — прорычал я.

Мой голос не походил на человеческий. В нем звучали обертона Рунной Силы, делая его похожим на рычание дикого зверя. Но Ростовский не выглядел испуганным. Он смотрел мне в глаза со странной полуулыбкой, словно укол моего меча был для него не страшнее укуса комара. Во взгляде парня не было страха — только любопытство и вызов.

— Разве? — спросил он. — Разве не ты учил нас быть безжалостными? Разве не ты сам готов пожертвовать половиной команды ради сильных? Я просто усвоил урок, командир. Может быть, усвоил слишком хорошо?

Свят сделал шаг вперед, но остановился, увидев мой взгляд. Его лицо было искажено ужасом и отвращением — он смотрел то на меня, то на Ростовского, словно не мог решить, кто из нас страшнее.

Вележская зажала рот ладонью, ее глаза были широко распахнуты. В них читался немой вопрос — неужели я тоже способен убить по велению сердца или разума? Неужели опущусь до уровня Ростовского?

Оксана медленно потянулась к мечу, но не обнажила его. Она ждала, как и все остальные. Ждала моего решения, которое определит будущее команды.

Секунды тянулись словно часы. Клинок дрожал в моей руке — от ярости, а не от слабости. Одно движение, и голова Ростовского покатится по траве. Это было бы справедливым возмездием за немотивированное убийство товарища. Демонстрацией силы и власти командира.

Но холодный голос разума настойчиво пробивался сквозь пелену ярости. Если я убью Ростовского, то чем буду отличаться от него? Он заколол умирающего якобы из милосердия и ради получения руны. Я же убью его в наказание за невыполненный приказ и чтобы укрепить свою власть. В чем разница?

Промелькнула еще одна мысль, более циничная — мы теперь равны по силам. Три руны против трех. Да, у меня чуть больше опыта, но Турисаз дала Юрию те же способности, что и мне. Пространственные скачки, усиленное восприятие, нечеловеческую реакцию. Если он решит сопротивляться, бой может затянуться. И не факт, что победу в нем одержу я.

— Ну же, — прошептал Ростовский, и я почувствовал вибрацию его голоса через лезвие меча. — Сделай это! Покажи им всем, кто ты есть на самом деле! Докажи, что между нами нет разницы!

Его слова ранили больнее любого оружия. Потому что в них была правда. Неудобная, горькая правда. Чем я отличался от него? Да, я не убивал своих товарищей по собственной воле. Пока. Но разве я не планировал их смерть, разделяя на сильных и слабых? Разве не вел отбор, фактически подписывая смертный приговор тем, кого считал бесперспективными? Разве не убил только что двоих кадетов, напавших на Ладу?

Больше всего меня пугала собственная мысль о том, что с рациональной точки зрения Ростовский поступил правильно, потому что Данила был обречен. Быстрый удар в сердце избавил его от мучительной агонии. А полученная Юрием Руна усилила нашу команду, дав нам еще одного трехрунника.

Если отбросить эмоции, мораль и человечность — это был логичный поступок. Именно так поступил бы настоящий лидер на Играх. Использовал бы каждую смерть с максимальной эффективностью.

Меч задрожал сильнее. Капля крови Ростовского упала на траву, смешиваясь с красной кровью Данилы и маслянистой жижей Твари.

— Ты колеблешься, — сказал Ростовский, в его голосе проявились нотки разочарования. — Значит, ты все еще слишком человечен для этого мира. Это слабость, Олег. Слабость, которая тебя погубит…

— Заткнись, — прошипел я, усиливая нажим, и алая кровь потекла по лезвию моего клинка.

— Опусти меч, — продолжил Юрий, игнорируя угрозу. — Прекрати этот спектакль — ты не убьешь меня. Не потому, что я тебе нужен — хотя это тоже правда. А потому, что где-то глубоко внутри ты все еще цепляешься за иллюзию, что можно пройти Игры и остаться человеком.

Я смотрел в его глаза и видел, что в них не было страха. Только усталость и жалость. Он жалел меня? Убийца, только что зарезавший товарища ради Руны, жалел меня?

— Я дам тебе совет, командир, — тихо произнес Ростовский. — Бесплатный. Прими то, кем ты становишься. Не борись с этим. Руны меняют нас и делают теми, кем мы должны быть. Сильными. Безжалостными. Способными на все ради выживания. Это не проклятие — это дар Единого!

— Это безумие! — возразил я.

— Это реальность, — уверенно возразил он. — Реальность Игр Ариев. Реальность мира, в котором мы живем. Ты можешь принять ее или погибнуть, цепляясь за обломки прошлого.

Я стоял, прижимая острие меча к горлу Ростовского, и чувствовал, как во мне борются две личности. Человек, которым я был раньше — добрый, справедливый, верящий в честь и товарищество. И хладнокровный убийца, для которого жизнь других — лишь ресурс для получения силы.

Выбор нужно было делать сейчас. На этой залитой кровью поляне, под взглядами товарищей, в окружении смерти. Убить Ростовского — и сделать последний шаг к превращению в чудовище. Или отпустить — и доказать себе, что еще есть границы, которые я не готов переступить.

— Командир, — тихий голос Оксаны нарушил напряженную тишину. — Что бы ты ни решил, мы поймем. Но подумай — если ты убьешь его сейчас, как мы сможем доверять тебе в будущем? Сможем ли быть уверенными, что следующим не станет кто-то из нас?

Ее слова обрушились на меня, как ушат холодной воды. Я посмотрел на лица товарищей. В их глазах читался страх. Не только страх перед Ростовским — страх передо мной.

Медленно, очень медленно я убрал меч от горла Юрия. Клинок оставил тонкий разрез на его шее — не смертельную рану, а лишь предупреждение.

— Ты прав, — глухо и устало произнес я. — Между нами нет разницы. Мы оба убийцы. Но я, в отличие от тебя, еще помню, что значит быть человеком. И именно поэтому ты жив.

Я отступил на шаг и опустил меч. Ростовский поднял руку к шее и утер кровь, не отрывая взгляда от моего лица. На его лице появилась странная улыбка — не торжествующаяи не насмешливая, а одобрительная.

— Когда-нибудь ты поблагодаришь меня, — сказал он. — За то, что я озвучил тебе правду. За то, что помог сделать первый шаг.

— Когда-нибудь я, возможно, убью тебя, — ответил я. — Но не сегодня.

Я повернулся к остальным кадетам. Они смотрели на меня с опаской, словно не узнавая. И правильно делали — я сам себя не узнавал.

— Возвращаемся в лагерь, — приказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А что скажем наставникам? — спросила Вележская.

— Правду, — я пожал плечами. — Что Данила погиб в бою с Тварью. Героически. Защищая товарищей.

— А остальное? — она кивнула на Ростовского.

— Какое остальное? — я посмотрел ей прямо в глаза. — Мы сражались с Тварью и потеряли бойца. Трагичная история, но такова реальность Игр.

Вележская кивнула. Она поняла — я покрываю Ростовского. Не из симпатии, не из слабости, а из банального прагматизма. И из понимания простой истины — если начну убивать за такие проступки, скоро рядом со мной никого не останется. А еще команда нуждалась в сильных бойцах, тем более — в трехрунниках.

Мы двинулись обратно к лагерю молчаливой процессией. Ночной лес провожал нас тишиной. Даже обычные ночные звуки стихли, словно природа оплакивала еще одну потерянную душу. Или праздновала рождение нового чудовища — не знаю, что вернее.

Я шел впереди, ведя свою потрепанную команду домой. В голове крутились мысли о будущем. Ростовский был прав — я менялся. С каждым днем, с каждым убийством становился все меньше человеком и все больше — оружием. Вопрос был лишь в том, успею ли я исполнить обет мести, прежде чем окончательно потеряю себя. И захочу ли мстить, когда потеряю последние остатки человечности.

Я стиснул рукоять меча и ускорил шаг. Позади остались три трупа — Твари, Данилы и того Олега, которым я был еще вчера. Впереди ждали новые испытания, новые смерти и новые выборы. И я понимал, что каждый выбор будет уводить меня все дальше от света. Пока однажды я не обнаружу, что стою по другую сторону черты, глядя на мир глазами чудовища, глазами Твари.