Игры Ариев. Книга вторая

Глава 6 Урок Тварелогии

Большой Зал в Крепости подавлял, словно древний Храм. Вековые каменные своды вызывали необъяснимое смятение, гулкое эхо голосов напоминало о бренности всего сущего, а атмосфера внушала благоговейный трепет.

Здесь обитали призраки прошлого — великие князья, грозные воеводы и забытые герои. Их имена давно канули в лету, но поступки и решения до сих пор определяли судьбу нашей Империи.

Высокий потолок терялся во мраке, масляные светильники на каменных стенах горели не столько для освещения, сколько для создания антуража. Они выхватывали из темноты древние гобелены с изображениями сражений с Тварями. Поблекшие от времени цвета и истертые нити — все рождало ощущение незыблемой связи между нашим временем и тем, когда были сотканы эти безмолвные свидетели вечной войны. Воины с мечами против Тварей с множеством конечностей — битва, начавшаяся за тысячу лет до моего рождения.

На одной из стен белел киноэкран — такой же неуместный, как телефон в руках человека, облаченного в кольчугу. Сочетание противоречий воспринималось как должное — Руны рядом с проекторами, древние ритуалы инициации рядом с высокотехнологичными методиками обучения, убийства мечом и проекционные презентации. Наш мир именно такой — вывернутый наизнанку, смешивающий несочетаемое.

Безруни постарались на славу, превратив зал, где прошли бои с Тварями, в подобие лекционной аудитории. Даже ряды деревянных лавок без спинок вместо клеток установили. Фальшивая забота о нашем удобстве, как и все на Играх. Все, кроме смертей. Они были настоящими.

Кадеты из всех двенадцати секторов уже заполнили помещение, разделившись на группы. Каждая команда сидела обособленно и ревностно разглядывала соперников.

На возвышении перед экраном восседали наставники. Они наблюдали за нами с тем особым выражением лиц, которое бывает у ученых, когда они смотрят на лабораторных крыс. Не с жестокостью, нет — с холодным исследовательским интересом. Взгляд Гдовского бесил меня особенно сильно — наш наставник глядел на меня с выражением, которое я интерпретировал как «надо же, игрушка оказалась сложнее, чем я думал».

Мое сознание раздваивалось — одна его часть присутствовала здесь, в зале, вторая же возвращалась к событиям прошлой ночи. Я убил пятерых тварей. От шестой — крупной, мощной, вызывавшей первобытный ужас — мне пришлось бежать. И я ничуть не стыдился этого. Твари, которых я одолел, не одарили меня четвертой Руной — для нее требовалось больше чужих жизней. Жизней Тварей и ариев.

Я не спал почти всю ночь и теперь дремал с открытыми глазами. Стоило лишь на мгновение прикрыть глаза, как передо мной возникло мертвое лицо Волховского. Затем образ Твари, которая одним движением срезала голову Мценского. Потом лицо Свята, пронзенного хитиновым копьем. Я снова наблюдал, как жизнь покидала его темно-зеленые глаза — жизнь, которую вернула вторая Руна. За неделю Игр я повидал столько смертей, что их хватило бы на целую жизнь, полную кошмаров.

— Не спи! — прошептал Свят, сидевший рядом, и толкнул меня локтем.

На трибуне стоял воевода Игорь Ладожский. Его фигура была под стать месту — такая же монументальная и внушающая трепет. Широкие плечи, жесткое, словно вырубленное топором лицо, глубокий шрам, пересекающий левую щеку. Он выглядел как ожившая статуя древнего князя — седые волосы, собранные в хвост, только подчеркивали это сходство. Все его существо — от властного взгляда до уверенной осанки — кричало о привычке к абсолютной власти. Такие люди не просят — они приказывают. Они не уговаривают — они требуют. И каждый, кто оказывается на пути такого человека, автоматически становится врагом.

— Доброе утро, кадеты! — его голос прозвучал на удивление мягко, я ожидал громовых раскатов, усиленных магией Рун. — С сегодняшнего дня мы вводим в ваши состязания фактор соревновательности.

Он сделал паузу, обводя взглядом зал. Казалось, он пытается запомнить каждое лицо — запомнить или оценить, кто из нас достоин жить дальше, а кто — лишь пушечное мясо.

— Каждый кадет по итогам дня будет получать оценку — от единицы до десятки, как в школе. Наставники будут выставлять ее за внешний вид и дисциплину, за работу на тренировках, за успехи в постижении Рунной Силы — за все. Оценка команды — сумма баллов, разделенная на число кадетов.

Он снова замолчал. Не могу сказать, что я был удивлен. Империя никогда не отличалась оригинальностью в придумывании способов стравливания людей между собой. Это все — просто новая вариация на старую тему. Divide et impera, как говорили латиняне. Разделяй и властвуй.

— Каждую субботу мы будем подводить итоги и присваивать места командам исходя из набранных ими средних баллов. Самый сильный кадет команды, занявшей первое место, выйдет на арену с самым слабым кадетом из последней команды в списке, первый из второй — с последним из одиннадцатой — и так далее.

По залу прокатилась волна возмущения — полушепот, сдавленные ругательства, резкие движения. И было от чего. Формула была до боли проста и беспощадна: сильные будут набирать Руны за счет слабых. Система не просто вознаграждала сильных и наказывала слабых — она истребляла слабых руками сильных, лишая их даже призрачного шанса возвыситься.

Несправедливость? Безусловно. Но удивительно эффективная несправедливость, если смотреть с прагматичных позиций. В идеальном мире сильные должны были бы сражаться с сильными, а слабые — со слабыми, но в этом случае погибнет слишком много лучших из лучших. А в нашем мире каждый поединок, каждая пролитая капля крови, каждая смерть использовались по максимуму.

Воевода не стал терпеть проявления недовольства. Он ударил нас Рунной Силой — без предупреждения, без видимых усилий. Мои виски пронзила острая боль, и ропот мгновенно стих. Не только кадеты — даже наставники, каждый из которых был как минимум десятирунником, вздрогнули от этой демонстрации силы.

— Суки! — с ненавистью прошептал Свят, и на этот раз локтем его толкнул я.

Я сдерживал гнев, ощущая, как пульсируют Руны на запястье, откликаясь на эмоциональный всплеск. Наш наставник Гдовский наблюдал за нами из-за спины воеводы с легкой усмешкой. Он не выглядел удивленным, скорее — довольным нашей реакцией, словно все шло по давно накатанной колее.

Воевода продолжил речь, но я его не слушал. Все важное уже было сказано, остальное — организационные детали, которые я проработаю позже. А сейчас мне нужно было принять главное: я должен быть лучшим. Каждую неделю. И запрятать жалость к тем, кого придется убить, в самый дальний угол сознания. Если их убью не я, то кто-то другой.

— Я приглашаю на трибуну Ивана Феофановича Борецкого! — воевода сошел с возвышения, и его место занял тщедушный седой старик, невысокий, с аккуратно подстриженной бородкой и залысинами, в строгом черном кителе.

Он выглядел как воплощение классического университетского преподавателя — только очков в тонкой оправе не хватало. Впрочем, они обнаружились у него в руках — профессор достал их из нагрудного кармана и водрузил на нос, прежде чем заговорить. Он с мягкой улыбкой оглядывал зал поверх стекол, и эта добродушная манера резко контрастировала с видом прославленного воеводы.

— Разрешите представиться: профессор Иван Феофанович Борецкий, заведующий кафедрой тварелогии Новгородской академии рунной магии, — его голос был удивительно мягким и вкрадчивым, словно у сказочника, читающего детям книгу на ночь. — Я знаю, что в ваших жилах кипит молодецкая удаль, вам не терпится покинуть душный зал, взять в руки меч и использовать Рунную Силу по прямому назначению. Но поверьте старому профессору: знания, которые вы получите сегодня, в будущем помогут спасти жизнь вам и вашим близким.

Этот человек говорил с нами так, словно видел в нас личностей, а не расходный материал для Игр. Одно это уже вызывало интерес, если не симпатию. Большинство кадетов заметно расслабились — интонации профессора действовали успокаивающе. Но я оставался настороже — слишком уж резким был контраст между ним и остальными наставниками. Слишком неуместной казалась его человечность в этом логове змей.

— Итак, что мы знаем о существах, которых уже столетиями называем Тварями? — задал риторический вопрос профессор и оперся на трибуну. — Давайте начнем с исторических азов, хотя они вам, безусловно, прекрасно известны.

На экране появилось изображение древней летописи с рисунками, на которых чудовища нападали на город. Рисунки были примитивны и одновременно ужасающи — древний художник, никогда не учившийся живописи, вложил в них свой первобытный страх, свое понимание чужеродности врага.

— Тысячу лет назад, во времена правления Новгородского князя Олега Мудрого, арии уже обладали Рунной Силой, но не использовали ее так, как мы сейчас. Не использовали, потому что почти не убивали подобных себе.

Голос профессора постепенно обретал гипнотическую силу — я невольно ловил себя на мысли, что хочу слушать дальше, хочу знать больше. Не имело значения, правда ли все то, что он говорил, или часть из этого была искусной ложью — сама манера изложения завораживала.

— Долгое время наши предки получали Руны в результате схваток на Тингах, убийств во время случайных драк, и воспринимали их как дар Единого. Никто не связывал убийства ариев с получением Руной Силы. Самые сильные воины обладали в лучшем случае несколькими Рунами. Их называли берсерками за силу, неутомимость и невероятную скорость передвижения в бою.

Я слушал, соотнося рассказ с тем, что слышал от отца и своего наставника. История была ничем не примечательной — стандартная версия из учебников. Но в голосе Борецкого было что-то особенное — какая-то неуловимая интонация, создающая впечатление, будто он рассказывает лишь часть правды, оставляя за кадром нечто важное, чем обязательно поделится в дальнейшем.

На экране появилась карта древней Руси с отмеченными красными точками местами первого появления Тварей. Они концентрировались вокруг крупных городов, словно эти создания целенаправленно атаковали не многочисленных животных, обитающих в бескрайних лесах, а именно скопления людей.

— Когда на Земле начали появляться первые Твари, поначалу их воспринимали как кару Единого, насланную на людей за грехи. Но их убивали. Боролись не на жизнь, а на смерть, потому что они вырезали целые города, — профессор сделал паузу. — Величие Олега Мудрого в том, что он стал первым новгородским князем, который понял, что для получения Рун арии должны убивать. Он построил систему подготовки бойцов, начиная с младых лет, которая работает по сей день, и которая всем вам хорошо знакома.

Голос Борецкого приобрел торжественные нотки, но в них сквозила едва заметная ирония, которую могло уловить только очень внимательный человек. И я ее уловил.

— Именно это позволило Новгородскому княжеству не только сохраниться, но и расширить территорию, которую мы сегодня называем Русью. За великие деяния и решающий вклад в спасение человечества Олега признали Первоапостольным Святым.

Историю Олега Мудрого я слышал, наверное, тысячу раз. Отец рассказывал мне ее на ночь вместо сказок. Учителя в школе повторяли ее в разных вариациях. Олег Мудрый — спаситель Руси, великий Новгородский князьи основатель нынешней Империи. Непримиримый борец с Тварями и создатель всего, что составляло каркас нашего общества. Не бог, но почти равный ему.

Я смотрел на его изображение на экране — величественного мужа с длинной бородой, увенчанного золотым венцом с выбитыми на нем Рунами — и думал о том, какова была настоящая цена его прозрения. Сколько жизней было положено на алтарь его великого открытия? Сколько мальчиков и девочек, подобных нам, без всякой защиты было брошено в мясорубку системы, прежде чем она стала способна противостоять нашествию Тварей?

— У вас вопрос, молодой человек? — профессор неожиданно прервался, заметив поднятую руку. — Прошу вас!

— Ингвар Полесский, — представился светловолосый голубоглазый парень, сидевший неподалеку от меня. — Я слышал другую версию истории, не такую благостную и гораздо больше похожую на правду. На самом деле Олега звали Хельги Грозный, он поклонялся Одину и не был святым. Как можно называть святым человека, который ради получения Рун приказал своим воинам вырезать всех князей-данников? Который ввел право первой ночи с рунным князем, чтобы рождалось больше рунников? Который…

— Который сохранил Русь, в то время, как прочие страны, правители которых были не столь решительны, полностью уничтожены Тварями! — грянул голос воеводы, и в зале воцарилась гробовая тишина.

Игорь Ладожский поднялся во весь рост, и его фигура внезапно показалась мне непропорционально большой, словно он раздулся от едва сдерживаемого гнева. Его лицо приобрело зловещее выражение, и шрам побагровел, став похожим на свежую рану.

— Если у кого-то возникнут вопросы подобного рода, вы сможете задать их лично мне! — голос воеводы звенел от ярости. — Сразу после занятий! А я решу — достойны ли сомневающиеся защищать нашу Родину!

Угроза была предельно ясной: те, кто сомневается, будут не просто наказаны — их уничтожат. Жестокость системы проступила сквозь тонкую маску цивилизованности, которую на нее пытались натянуть. Свобода задавать вопросы оказалась такой же иллюзией, как и все остальное в Играх.

— Не стоит, Игорь Владиславович, — смущенно произнес профессор, явно раздосадованный таким поворотом событий. — Интерес молодых людей вполне естественен, им должно сомневаться. Присаживайтесь, Ингвар!

Профессор огладил седую бороду и с улыбкой посмотрел на Полесского, лицо которого стало белым, словно лист бумаги. Парень явно корил себя за проявленную смелость. Его рука потянулась к левому запястью, где горели золотом его Руны — их было две.

— Уважаемый Ингвар, или Игорь, говоря по-нашему! — продолжил свою речь профессор. — Начнем с того, что доподлинно не известно, как наши предки называли Олега Мудрого — Хельги, Хельг, Хольг или Ольг. Звучание имени легендарного князя не имеет никакого значения, как и место его рождения! Мнение, что имя Единый, под которым мы знаем нашего бога, произошло от имени Один, — это лишь одна из версий. Некоторые ученые говорят о том, что Единый — это и есть Олег Мудрый, который был обожествлен современниками и провозглашен спасителем. Я же склоняюсь к гипотезе, что Олег Мудрый ввел единобожие и объявил верховным божеством Единого — собирательный образ всех богов и пророков, вера в которого со временем объединила все древние религии.

Профессор ловко перевел разговор из опасного русла идеологических сомнений в безопасную гавань лингвистики и истории религии. Но я видел, что ответ не устроил Ингвара — парень хмурился, явно формулируя в голове новые вопросы. В его глазах читалось неприятие — такое же, какое я чувствовал в себе самом.

— Но уважаемый воевода прав — все это допустимо в рамках научной дискуссии и совершенно неприемлемо для обсуждения в салонах лучших домов Империи после вашего возвращения с Игр!

Борецкий посмотрел прямо на воеводу, и в его взгляде за стеклами очков мелькнуло нечто, похожее на осуждение. Игорь Ладожский заметно напрягся, но промолчал. Между этими двумя людьми явно существовала какая-то невидимая нить застарелого конфликта, уходящего корнями в их прошлое.

— Я хочу донести до вас нечто важное! — профессор поднял палец, привлекая внимание. — Не стоит оценивать деяния прошлого с позиции нынешних социо-культурных норм! Уверяю вас, что далекие потомки оценят наше время как жестокое и кровавое!

За этими словами скрывался глубокий смысл, который уловили немногие. А может, только я один. Профессор давал понять, что все, что мы считам нормальным — наши Игры, наши жертвы, наша система — все это будет проклято будущими поколениями. Но старик был слишком умен, чтобы произнести подобное вслух, особенно в присутствии воеводы.

— Вернемся же к основной теме нашего занятия: Твари, Прорывы и вечная война, — профессор повернулся к экрану.

На нем появилась карта мира, где красным цветом были закрашены целые континенты. Эта картина была знакома каждому ребенку в Империи — так нам показывали мир за границей России, мир, захваченный Тварями. Огромные красные пятна на синих пространствах океанов напоминали раны на теле планеты.

— Мы до сих пор не знаем, откуда они приходят и, главное — зачем. Твари окончательно захватили весь мир примерно двести лет назад. Весь мир, кроме России. Именно потому, что нигде, кроме Руси, не нашлось своего Олега Мудрого и двенадцати верных продолжателей его дела.

Знакомая картина, которую нам показывали с детства. Русь — последний оплот человечества в мире, захваченном монстрами. Бастион, охраняемый рунными воинами, самыми сильными и бесстрашными людьми Империи. Последний осколок цивилизации в океане хаоса.

Изображения на экране сменилось, и теперь на нем демонстрировались анатомические изображения Тварей. Их внутреннее строение, скелеты, мышцы, органы — все выглядело одновременно чуждым и странно знакомым. Я пытался понять, откуда берется это ощущение узнаваемости, но не мог ухватить его за хвост.

— Ученые неплохо изучили Тварей. Это не насекомые, как может показаться изначально, хотя очень на них похожи. Они теплокровные, яйцекладущие, но дышат легкими. Способны усваивать белки и аминокислоты нашего мира и использовать энергию, которую мы с вами называем Рунной Силой. Жесткие хитиновые покровы Тварей настолько прочны, что их не могут одолеть обычные стальные мечи. Даже пули и снаряды против них бессильны. Если бы не Рунная Сила, которой арии наполняют свои клинки…

Профессор говорил увлеченно, и эта увлеченность передавалась слушателям. Даже те, кто минуту назад клевал носом, теперь слушали внимательно и с интересом.

— Некоторые ученые предполагают, что Прорывы, через которые Твари попадают в наш мир, ведут в параллельный мир и даже в будущее. Этого мы точно не знаем — еще ни один человек, шагнувший в Прорыв, не вернулся.

Я пытался представить себе параллельный мир, наполненный Тварями. Что это — мир, где эволюция пошла по иному пути? Или, может быть, тот самый ад, населенный Тварями, о котором говорят религиозные фанатики? А может, и вовсе — наше собственное будущее, предостережение о том, во что может превратиться человечество, если продолжит свой путь?

— Хотя Твари очень разные, их объединяет одно: поразительная сила, высокая скорость движений и чудовищная кровожадность. Нас же с ними объединяет Рунная Сила. Это самый странный и пока необъяснимый для науки факт. Особенно учитывая то, что состав белков и аминокислот, из которых состоят наши с ними тела, идентичен за исключением крови — как вы прекрасно знаете, она у Тварей голубая. Переносчиком кислорода является не гемоглобин, а гемоцианин.

Как существа из другого мира могут иметь одинаковую с нами биохимическую основу? Это было бы неправдоподобным совпадением, слишком уж невероятным. Словно эволюция на разных планетах, в параллельных мирах, в разном прошлом и будущем — шла одинаковыми путями. Но такого не бывает. Или бывает?

Я покосился на воеводу и, преодолев инстинктивный страх, поднял руку. Меня давно мучил один вопрос, и сейчас был подходящий момент, чтобы его задать. Тем более, что Полесский уже сломал лед, и вроде бы ничего страшного с ним не произошло.

— Слушаю вас, кадет…

— Олег Псковский, — я кивнул. — Существуют ли доказательства разумности Тварей?

Вопрос повис в воздухе. Кровь на мгновение отхлынула от лица профессора, он замялся, отвел взгляд и украдкой покосился на воеводу. Как и я несколько секунд назад.

— Исследования на эту тему засекречены, — медленно произнес Иван Феофанович, словно осторожно ступая по тонкому льду. — Но могу вам сказать, что наличие у Тварей разума в человеческом понимании этого термина не установлено.

Вот так ответ! Ни «да», ни «нет», а уклончивая формулировка, под которой могло скрываться что угодно. И сама эта уклончивость говорила больше, чем любое прямое заявление. Реакция Ивана Феофановича ясно показывала, что я ступил на опасную территорию. Он либо чего-то недоговаривал, либо откровенно лгал.

Воевода не отводил от меня тяжелого, пристального взгляда, словно взвешивал каждое мое слово, каждый жест. Задумчиво потирая рукой шрам, пересекавший его лицо, он смотрел так, будто пытался прочесть мои мысли.

— Благодарю, профессор! — сказал я и опустился на скамью, стараясь сохранять внешнее спокойствие.

Свят толкнул меня ногой, не меняя каменного выражения лица. Его невербальное послание было кристально ясным: «Заткнись и не привлекай к себе внимание». Отличный совет, который я, к сожалению, следовать не смогу. Что-то всегда подталкивало к опасной черте — не из бравады или желания выделиться, а из неутолимой потребности знать правду, какой бы неприятной она ни была.

Старик прокашлялся, возвращая к себе внимание аудитории.

— Как я уже сказал, разнообразие Тварей поразительно, оно соответствует уровню разнообразия земных видов: например, млекопитающих. Но в отличие от земной фауны, все они хищники, и с удовольствием поедают любую белковую пищу. Большинство ученых предполагает, что в их родном мире существуют аналоги земных растений, которые не могут передвигаться, и они белковые…

Слушая профессора, я пытался связать разрозненные факты в единую картину, но постоянно натыкался на логические несоответствия. Что-то категорически не сходилось в этом пазле. И дело было не в разорванной пищевой цепочке или гипотетических белковых растениях. Меня не покидало ощущение, что модель поведения Тварей противоречит всем законам эволюции и экологии.

Земные хищники, даже самые агрессивные, никогда не демонстрируют подобной нерациональной жестокости. Волк не убивает всех зайцев в лесу просто так — он охотится, когда голоден. Убивать всех подряд бессмысленно и нерационально. У хищников должны быть периоды насыщения, размножения, ухода за потомством, просто отдыха.

Мои пальцы машинально потянулись к запястью, где мерцали три Руны. Я получил их, убивая. Убивая Тварей, которые, возможно, поступали так же — убивали, чтобы получить Силу. Что, если за их агрессией стоят не хищнические инстинкты? Что, если ими движет нечто большее, чем банальный голод?

— А теперь давайте поговорим о Тварях, которые встречаются чаще всего, обсудим их сильные и слабые места, и оптимальную тактику в сражениях с ними.

Экран за спиной профессора снова переключился, отобразив две детальные схемы. На одной Твари были сгруппированы по размеру — от самых мелких, размером с кошку, до гигантов размером с дом. На другой — по строению тела: сколько конечностей, какие органы чувств, какое оружие. Убитый мною богомол находился в центре схемы, словно эталонный образец. Судя по ней, нас ожидали встречи с куда более крупными и опасными экземплярами.

Среди изображений я заметил даже легендарного змея, которого победил двадцатирунник Егорий Храбрый, спасший тем самым Великий Новгород от полного уничтожения. Эту легенду знал с детства каждый житель Империи. Легенду, которая, возможно, была абсолютно реальной историей.

— Начнем с самых слабых Тварей, именно с ними вам предстоит встретиться с наибольшей вероятностью…

Голос профессора доносился до меня словно сквозь вату. Я смотрел на картинки, одна за другой появляющиеся на экране, и задавал себе вопрос: почему информация о Тварях засекречена? Почему арии не изучают их в школе вместо лис, медведей и прочих зверей нашего мира, которые никогда не представляли для нас такой опасности, как Твари? Почему арии связаны клятвой, которая запрещает раскрывать эту информацию даже своим детям?

Это не имело смысла. Было вне логики. Если мы действительно воюем с Тварями, то знание о них должно быть общедоступным. Каждый ребенок должен знать, как выглядит потенциальный враг, какие у него слабые места и как от него защититься. Так поступило бы любое общество, по-настоящему готовящееся к войне, к борьбе за выживание вида.

Но у нас все было с точностью до наоборот — информация намеренно скрывалась, даже от тех, кто должен был сражаться с Тварями. А затем юных ариев собирали на Играх, и в ускоренном темпе скармливали знания, которые должны были быть частью военной подготовки с первых лет жизни.

Я закрыл глаза, сопротивляясь сонливости. Перед внутренним взором возникли глаза Твари, с которой я сражался в клетке. Мне показалось тогда, что она смотрит не как животное, а как существо наделенное разумом. В ней не было слепой ярости, там было что-то иное, что я не мог считать точно.

Я должен докопаться до истины. Во что бы то ни стало. И я обязательно это сделаю, чего бы мне это ни стоило.