Игры Ариев. Книга вторая

Глава 8 С первого взгляда

Ночь опустилась на лагерь подобно исполинскому чудовищу — медленно и неотвратимо, беззвучно пожирая последние лучи заката. Тьма стекала с вершин деревьев густыми потоками, заполняла низины и пустоши, просачивалась между палатками, обволакивала хлипкие деревянные изгороди. Ее дыхание веяло холодом, колким и острым, как стальное лезвие.

Я сидел у костра, наблюдая за гипнотическим танцем пламени. Языки огня извивались и трепетали, словно живые существа, пытающиеся вырваться из плена горящих поленьев. Их отблески играли на моих руках, и мне мерещилось, что это кровь — кровь тех, кого я уже убил, и тех, кого мне предстояло убить на моем пути к свершению обета мести.

Хруст веток за спиной резко выдернул меня из размышлений. Я не обернулся — третья руна давала обостренное восприятие опасности, а приближающийся человек не излучал угрозы. Турисаз на моем левом запястье слабо мерцала в такт биению сердца.

— Где тебя носит? — беззлобно проворчал я и только потом повернул голову.

В колеблющемся свете костра стоял Ростовский. Пламя выхватывало из темноты его атлетическую фигуру, вычерчивая резкий профиль лица. Оранжевые всполохи играли на скулах, отражались в глазах и превращали их в два темных омута с плавающими в глубине огнями.

— Сегодня тебя прикрою я, — сказал княжич, подходя ближе. Он двигался с плавной грацией хищника, словно большой волк, вышедший на ночную охоту. — Свят попросил его подменить.

Я постарался сохранить лицо бесстрастным, но в груди болезненно кольнуло. Вот так, значит. Теперь Свят избегает меня и присылает вместо себя другого. После того, как я убил на арене его школьного товарища, мы отдалялись друг от друга как две галактики в расширяющейся вселенной.

— Присаживайся, — я пожал плечами и подвинулся, освобождая место на бревне.

Я намеренно говорил спокойно, не показывая, как сильно задел меня поступок Свята. Не хотел выглядеть слабым, даже в такой малости.

— Спасибо, — Ростовский опустился рядом, и некоторое время мы молча смотрели на танцующие языки пламени.

Неловкая пауза затягивалась, но говорить мне не хотелось. Да и не о чем было — все, что касалось работы с командой, мы обсуждали каждый день на тренировочной поляне, разбирая ошибки и составляя планы. Сближение через откровенность? Не на Играх. Не с Ростовским, за каждым словом которого могла скрываться ловушка, а за каждым жестом — удар в спину.

— Ты принимаешь убийства слишком близко к сердцу, — тихо произнес Юрий, нарушив молчание. Его голос звучал удивительно мягко, почти по-отечески, словно он был наставником, а не конкурентом в смертельной игре. — Это деструктивно и даже опасно для психики.

Я повернулся к нему, изучая выражение лица парня. В неровном свете костра оно казалось вырезанным из старой кости — с резкими, угловатыми чертами, но не лишенными своеобразной красоты. Глаза Ростовского, темные и глубокие, отражали пламя, но за этим отражением таился холодный расчет и безудержная жажда жизни.

— Зато ты убил того парня без колебаний! — я парировал, не позволяя мягкости Ростовского усыпить мою бдительность.

Я помнил, как хладнокровно Юрий зарезал кадета из своей команды только для того, чтобы получить вторую Руну. Помнил его актерскую игру, с помощью которой он прикрывал обман.

— Ты ошибаешься, это далось мне нелегко, — возразил Ростовский. — Но он сам попросил меня об этом — хочешь верь, хочешь нет! Отличие между нами лишь в том, что ты убиваешь в рамках правил, а я — нарушая их. Но результат один и тот же — кадеты гибнут, а мы получаем свои Руны!

Ростовский внезапно подался вперед, схватил меня за плечи и требовательно развернул к себе. Его пальцы впились в мои мышцы с неожиданной силой — Руны давали ему мощь, которую невозможно было недооценивать.

— Я не ударю в спину! — заявил он, пристально глядя мне в глаза. — И не предам, пока действует наш уговор!

Наши лица оказались так близко, что я чувствовал его горячее дыхание на своей коже. В голосе Юрия звучала странная, почти болезненная искренность, которая больше подходила исповедующемуся грешнику, чем прагматичному участнику Имперских Игр. Казалось, для Ростовского эти слова значили больше, чем просто союз двух чистокровных ариев.

— А если мы окажемся на Арене… — начал я, не отводя взгляда.

— Постараюсь убить, — перебил меня Ростовский, и на его губах промелькнула горькая усмешка. — Как и ты — меня!

— Зачем ты говоришь мне все это? — спросил я и поднялся на ноги, освобождаясь от тяжелых объятий.

Рунная сила клокотала в моих венах, требуя выхода, словно запертое в клетке дикое животное. Три руны на запястье полыхнули ярче, реагируя на мой эмоциональный всплеск.

— Хочу, чтобы ты доверял мне, — Юрий тоже встал. Наши силуэты отбрасывали длинные тени, которые сплетались и расходились в такт пляске огня, словно ведя свой собственный, потусторонний танец. — Нам нужно изменить тактику, иначе — не выжить!

Я невольно признал правоту Ростовского. У меня самого уже были мысли на этот счет, и даже план, слишком жестокий и циничный даже по меркам Игр. Он предполагал разделение команды на тех, кому суждено выжить, и тех, кому придется погибнуть.

— Давай поговорим об этом завтра, ладно? — я отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Мне нужно было подумать обо всем в одиночестве, привести мысли в порядок и принять, что Свят намеренно избегает моего общества.

— Удачной охоты! — пожелал Ростовский, и мне почудилась в его голосе нотка искреннего уважения.

— Спасибо!

Я развернулся и шагнул во тьму, ощущая спиной пристальный взгляд Ростовского. Разговор с ним одновременно тяготил и странным образом успокаивал. Я чувствовал, что княжич говорил правду — по крайней мере, сейчас. Наш союз, пусть временный и хрупкий, был реален.

Лес встретил меня прохладой и темнотой, такой глубокой, что даже кошка не смогла бы в ней ничего различить. Но я видел — третья руна наделила меня зрением ночного хищника. Деревья обступали меня, как безмолвные стражи, храня тайны дикой чащи. Я бежал между ними, чувствуя, как ветви хлещут по лицу, как колкие еловые иголки впиваются в голые плечи, как мхи и лишайники скользят под ногами.

Я мчался сквозь ночь, словно некая сила тянула меня за собой, не оставляя выбора — древняя, мощная, неумолимая, как сама судьба. Быть может, это Руны толкали меня на охоту, требуя новых жертв, новой силы. А может, та часть моей души, которая еще оставалась человеческой, искала на этих диких тропах утешения, которого уже не могли дать ни братчины, ни разговоры у костра.

Возле ручья, который стал моим личным рубежом, отделяющим мир людей от мира Тварей, я остановился. Слабый лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, серебрил воду, делая ее похожей на текучую ртуть. Я быстро разделся, аккуратно сложил одежду в корнях старой сосны и взял в руку меч.

Ладонь охватило знакомое покалывание, когда рунная сила устремилась по клинку, словно молния по громоотводу. Сталь засветилась мягким золотистым светом, отразившись в темной воде яркими разводами. Обнаженный, с мечом в руке, я был воплощением привычного образа наших далеких предков — ария, вышедшего на тропу войны. Три руны на моем запястье пульсировали, подсвечивая кожу изнутри, словно в моих венах текло не что иное, как жидкое золото. Моя Рунная Сила привлекала Тварей так же, как свет фонаря манит ночных мотыльков.

Я углубился в чащу, где тени были гуще, а звуки — тише. Здесь мне не нужны были глаза — третья руна, Турисаз, позволяла ощущать присутствие Тварей, как радар, улавливающий малейшие колебания эфира. Я двигался бесшумно, словно призрак, скользящий по воздуху — ни одна ветка не треснула под моими ногами, ни один лист не зашуршал.

Внезапно до моего слуха донеслись звуки, заставившие меня замереть на месте. Частые женские стоны, перемежающиеся низкими мужскими, не оставляли сомнений в том, что происходит в нескольких шагах от меня. Я бесшумно двинулся на звук и остановился как вкопанный, укрывшись за густыми ветвями молодой ели. То, что я увидел, заставило мое сердце забиться чаще, а кровь — прилить к той части тела, которая определяет мужскую природу.

На небольшой лесной полянке, в пятне лунного света, слились в объятиях две обнаженные фигуры. Девушка оседлала парня и ритмично двигалась на нем, запрокинув голову, так что ее длинные густые волосы колыхались, доставая до бедер партнера. Парень смотрел на нее, приподняв голову над землей и обхватив ладонями ее тонкую талию. Мышцы на его плечах напряглись, а таз устремлялся навстречу девчонке в такт с ее стонами.

Я почувствовал, как к моим щекам приливает жар, а в паху разгорается огонь, не имеющий ничего общего с рунной силой. Это было куда более древнее и сильное чувство — вожделение, с которым не могли совладать ни разум, ни воля, ни знание о том, что подобные слабости непозволительны в мире, где выживает лишь сильнейший.

Внезапно девушка подняла голову, и ее взгляд пронзил листву, за которой я прятался. Вележская смотрела прямо мне в глаза и улыбалась, не прекращая ритмично двигаться. На ее лице играла такая улыбка, какую можно увидеть только у сытой хищницы или у женщины, познавшей всю полноту наслаждения. Наслаждения, которое ей дарил Свят!

Узнав в любовниках своих ближайших соратников, я отпрянул, словно наткнувшись на невидимую стену. Сделал несколько шагов назад, а затем рванул сквозь лес, не разбирая дороги, прочь от поляны, прочь от чужого наслаждения.

Ветви хлестали по моему лицу, оставляя кровоточащие царапины, но эта боль казалась почти благословением, отвлекая от боли иной, душевной. Внутри клокотало что-то горячее и злое, чему я не мог сразу подобрать имя. Ревность? Зависть? Боль от осознания, что я остался в одиночестве?

Я бежал, не разбирая дороги, и впервые за долгое время дал волю своим чувствам, стиснутым железным обручем долга и необходимости. Выживание на Играх требовало отказа от многого — от жалости, от страха, от сомнений, от привязанностей. Я старательно выжигал это в себе, как опытный хирург выжигает зараженную рану, чтобы спасти остальное тело. Но, может быть, я зашел слишком далеко? Может, потерял слишком много себя в этой битве с самим собой?

Лес вокруг менялся, становился гуще, темнее, враждебнее. Силуэты деревьев, искаженные ночной тьмой, напоминали фигуры стражей, охраняющих границу между мирами. Здесь, в этой первозданной глуши, среди древних сосен и елей, правили свои законы, отличные от человеческих.

И здесь обитали Твари.

Первую я почуял, еще не увидев. Характерное ощущение чужеродного присутствия коснулось моего сознания, словно ледяное прикосновение к коже, и Руны на запястье отозвались, вспыхнув ярче. Я перехватил меч поудобнее и двинулся вперед, как охотничий пес на запах дичи. Тело, натренированное бесчисленными схватками, действовало почти автоматически — пригнуться, ступать бесшумно, контролировать дыхание, быть готовым к молниеносной атаке в любой момент.

Тварь обнаружилась в небольшом овраге — что-то среднее между пауком и ящерицей, размером с крупную собаку. Ее тело, покрытое сегментированым панцирем с фиолетовым отливом, извивалось с неестественной гибкостью, а многочисленные ноги перебирали землю, словно пальцы пианиста — клавиши.

Я атаковал ее без колебаний и полыхнувший золотом меч со свистом вспорол воздух, а затем — плоть Твари, рассекая ее хитиновую броню. Маслянистая кровь хлынула фонтаном, забрызгав меня с головы до ног.

Тварь издала высокий, почти женский визг и попыталась контратаковать, но я был быстрее. Второй удар отсек ей голову, и тело монстра еще несколько мгновений конвульсивно дергалось у моих ног.

Но облегчения не наступило. В груди по-прежнему ворочалось что-то тяжелое и злое. Мне нужно было больше. Больше Тварей, больше крови, больше смертей, чтобы заглушить боль и ярость, бурлящие внутри.

И лес не скупился на дары.

Вторая Тварь, третья, четвертая… Я потерял счет. Я убивал их одну за другой, двигаясь от поляны к поляне, от оврага к оврагу, словно демон мщения, оставляющий за собой след из мертвых тел и голубой, маслянистой крови. Лезвие моего меча рассекало хитиновые панцири как бумагу, отсекало конечности с легкостью, с которой садовые ножницы срезают ветви, пронзало плоть, словно горячий нож — масло.

С каждой убитой Тварью пульсирующий узел внутри меня немного ослабевал, боль притуплялась, словно смерть служила лекарством от душевных мук. Когда волна ярости схлынула, оставив после себя только пустоту и усталость, я остановился, тяжело дыша. Меч отяжелел в руке, а тело покрывала остро пахнущая кровь Тварей.

Я вернулся к ручью и погрузился в холодную воду, смывая с себя следы бойни. Маслянистая кровь неохотно отставала от тела, словно вторая кожа. Ручей на какое-то время окрасился в синий цвет, но быстрое течение унесло все следы, оставив лишь чистую, прозрачную воду.

Выбравшись на берег, я лег на мягкую подстилку из мха, глядя на звездное небо, проглядывающее сквозь верхушки деревьев. Образ Свята и Вележской, слившихся в любовном экстазе, вернулся, но уже не вызвал прежней боли. Может быть, они заслуживали этого — короткого мгновения счастья посреди ада Игр?

Меч я положил рядом. Если появится Тварь, схватить успею. В этом я был уверен, как ни в чем другом. Рука невольно скользнула вниз, к паху, ища тот единственный вид физического облегчения, который был доступен здесь и сейчас. Образ обнаженной Вележской, ее стройного тела, изгибающегося в лунном свете, ее запрокинутой головы…

Хруст веток заставил меня вскочить на ноги с мечом наготове. Тело среагировало быстрее разума — Руны придавали рефлексам сверхъестественную скорость. Клинок вспыхнул золотистым светом, готовый к бою.

Навстречу из лесной тьмы вышла обнаженная безоружная девушка. Из одежды на ней был только жетон кадета, висящий на тонкой цепочке — такой же, как у меня. Стройное, гибкое тело, серебрящееся в лунном свете, напоминало ожившую мраморную статую.

Я инстинктивно прикрыл свободной рукой пах, хотя это выглядело смешно — скрывать возбуждение, которое было заметно даже в темноте. Через секунду я опустил руку — смысла прятаться не было.

Девушка не смотрела вниз, она смотрела мне в лицо, и я не мог отвести взгляд от прекрасных серых глаз. Я пытался вспомнить, где мог ее видеть. Она была не из нашей команды, но что-то в ее чертах казалось удивительно знакомым.

Красавица медленно приближалась, и по мере того, как подходила все ближе, смутное ощущение узнавания росло. В ее походке сквозила текучая грация хищника, во взгляде — холодная решимость, а в изгибе губ — что-то, что заставляло сердце стучать чаще, и не только от животного вожделения.

Ближе. Ближе. Еще ближе.

Возбуждение затуманило мой разум, и исходящую от девчонки опасность я осознал лишь за мгновение до атаки. Цепочка жетона на ее горле была натянута так, что впивалась в кожу, образуя странную, неестественную складку.

Она выхватила меч из-за спины с такой быстротой, что стремительное движение ускользнуло от моих глаз. И в этот момент я понял, кто передо мной. Княжна Волховская — точная копия убитого мной Алекса. Те же полные губы, те же высокие скулы, те же глаза цвета грозового неба.

Острие вспыхнувшего чистым золотом клинка уперлось мне под кадык, и я судорожно сглотнул, ощутив, как холодная сталь врезается в кожу. Я мог бы переместиться в пространстве с помощью рунной силы, перехватить меч и заколоть девчонку. Мог бы резко отпрянуть в сторону и убить ее одном сокрушительным ударом в горло, как ее брата.

Это было бы правильно с точки зрения выживания, это было бы логично. Это был бы всего лишь еще один труп на погребальном костре, еще одно имя в списке жертв Игр Ариев.

Но я смотрел ей в лицо, не в силах отвести взгляд, и видел Алекса. Алекса, чье мертвое тело я лично возложил на погребальный костер. Алекса, которого убил на арене, следуя правилам Игр. Его глаза преследовали меня в кошмарах, полных крови и огня.

Близнец. Сестра-близнец, понял я, и грудь сдавило острым, почти физическим чувством вины. Вот почему девчонка сразу показалась такой знакомой — она была живым напоминанием о моем первом убийстве, о том моменте, когда я сделал шаг на путь, по которому теперь шел с такой уверенностью.

— Коли! — коротко сказал я и поднял голову выше.

Она медлила. Красивые глаза наполнились слезами, а нижняя губа начала мелко дрожать. Как и острие клинка, царапающее мне кожу.

— Коли! — повторил я, а затем обхватил светящийся клинок и приставил острие к левой половине своей груди — прямо напротив сердца.

Эти действия не были продиктованы моим обычным рассудочным «я» — мною управляла иная, более глубокая часть моего существа. Та часть, которая помнила, что такое честь и сострадание, та часть, которая оставалась человеческой, несмотря на всю Рунную Силу мира.

Руна на ее запястье погасла синхронно с клинком. Девушка начала плакать, ее плечи мелко затряслись, а рука с мечом опустилась, словно потеряв силу. Она сделала шаг вперед и обняла меня, прижимаясь всем телом. Заплакала навзрыд, уткнувшись лицом в мою шею, и заколотила кулачками по спине.

Я осторожно обнял ее и нежно погладил по голове, чувствуя, как мягкие локоны щекочут мои ладони. Странное чувство охватило меня — смесь облегчения, сострадания и нежности, которой не было места в жестоком мире Игр.

— Арии не плачут, — тихо шепнул я в ее маленькое ушко, касаясь губами завитков собранных в густой хвост волос.

Я не мог объяснить, почему вместо того, чтобы убить, утешал девушку, которая планировала убить меня. Но это казалось правильным — возможно, впервые с начала Игр. Словно я вернулся к чему-то, что было во мне всегда, но оказалось погребено под слоями жестокости и необходимости выживать.

Атакующую Тварь я не увидел, а почувствовал. Руны вспыхнули, время словно замедлилось, и я резким движением оттолкнул девушку, одновременно перемещаясь в пространстве. Турисаз, руна бури и разрушения, дарила мне способность преодолевать пространство быстрее мысли. Один скачок позволял оказаться там, где враг не ожидал меня увидеть.

Тварь возникла словно из ниоткуда — огромная, похожая на помесь мокрицы с крокодилом. Ее тело, покрытое иссиня-черным хитином, извивалось с неестественной гибкостью, а множество суставчатых лап двигались асинхронно, создавая ощущение постоянного мелькания, от которого рябило в глазах.

Это была Тварь высокого ранга — может быть, четвертого или даже пятого. Я должен был сражаться — не только за себя, но и за девчонку. Странная ирония судьбы — защищать ту, что минуту назад жаждала моей смерти. Но что-то во мне отказывалось позволить ей умереть.

Я атаковал, используя всю скорость и силу, которые давали мне три Руны. Меч со свистом рассек воздух, но Тварь уклонилась с молниеносной быстротой, а затем контратаковала, выбросив вперед что-то похожее на рапиру — длинное, тонкое жало, сверкающее в лунном свете, как отполированная сталь.

Я уклонился, но боковой толчок отбросил меня на несколько шагов. Я споткнулся о корень и едва не упал, что стало бы для меня смертным приговором. Даже три Руны не гарантировали победы над таким противником — слишком быстрым, слишком сильным, слишком чуждым человеческому пониманию.

Тварь не преминула воспользоваться моим замешательством и атаковала снова, ее жало метнулось к моей незащищенной груди. Я видел этот удар, но понимал, что не успеваю уклониться. Живот скрутило знакомым ощущением пространственного перехода, но для полноценного скачка не хватало долей секунды.

В этот момент произошло нечто неожиданное — девушка, которую я так старался защитить, сама бросилась вперед. Она обрубила жало Твари, словно тонкую ветвь и, сделав эффектный пируэт, вонзила горящий золотом клинок в фасеточный глаз монстра.

Тварь взвыла — пронзительно, на грани слышимости — и забилась в агонии. Я тоже атаковал и нанес несколько колючих ударов в место сочленения головы и туловища. Девушка не отступала, продолжая вгонять меч все глубже в мозг Твари, пока ее тело не обмякло и не рухнуло на землю.

Мы стояли над поверженным врагом, тяжело дыша и не веря в свою победу. Девчонка убила Тварь, но второй Руны не получила. Не хватило малости — смерти вовремя подвернувшегося ей под руку глупца, идеалиста с тремя Рунами на запястье.

— Лада! — представилась она, и у меня перехватило дыхание.

Совпадение, как и со Святом. Лада — имя распространенное, но перед глазами встал образ моей маленькой сестренки, ее смех, ее радость, когда я возвращался домой из школы, ее предсмертный хрип…

— Олег! — представился я, отогнав видение. — Благодарю за спасение!

Мы стояли, глядя друг на друга в лунном свете, окровавленные, обнаженные, вырванные из привычного мира и брошенные в ад под названием «Игры Ариев». Два одержимых жаждой мести одиночества, встретившиеся в ночном лесу, полном смертельных опасностей.

— Ты охотился на Тварей, а я охотилась на тебя, — призналась Лада после паузы. — Планировала отомстить за брата…

— Я не хотел его убивать, — сказал я, и это была чистая правда.

— Но убил, — в ее голосе не было обвинения, только констатация факта.

Она смотрела на меня без ненавистью, смотрела с пониманием, словно видела насквозь все мои переживания и сомнения.

— Ты тоже кого-то убила, — мягко напомнил я, указав глазами на руну.

— Я тоже не хотела…

Она умолкла, и в ее глазах мелькнула тень.

— Это не мы такие, — тихо сказал я и опустил взгляд на труп Твари, распластавшийся у наших ног. — Игры Ариев. Они превращают нас в чудовищ, чтобы мы могли сражаться с чудовищами.

Мои слова повисли в воздухе, как капли росы на паутине — хрупкие, прозрачные, содержащие в себе отражение нашего искореженного мира. В этот момент мне показалось, что мы со Ладой понимали друг друга лучше, чем кто бы то ни было.

— У тебя смешно болтался член во время схватки, — она улыбнулась, и я понял, что девушка, наконец, расслабилась.

— Он может не только болтаться, — обиженно парировал я.

— Я заметила… — протянула Лада, и наши взгляды встретились.

Мы оба покраснели, как школьники средних классов, и отвернулись друг от друга. Странное чувство неловкости повисло между нами — совершенно неуместное здесь, посреди леса, полного кровожадных Тварей, на Играх, где каждый был потенциальной жертвой или убийцей.

Но именно эта неловкость, это смущение, эти эмоции напомнили: мы все еще люди. Не просто ходячие машины для убийства, не просто носители Рун, а живые, чувствующие существа. И в этот момент я осознал, как сильно мне не хватало этого ощущения — быть человеком, ощущать что-то кроме гнева, страха и жажды мести.

— Пора возвращаться — уже светает, — сказал я, посмотрев на восточный край неба, где появилась тонкая полоска света, предвещающая новый день.

Расставаться с Ладой мне не хотелось, хотя всего десять минут назад она держала клинок у моего горла.

— Пора, — эхом отозвалась она.

Лада решительно развернулась и пошла прочь. Я смотрел ей вслед, не в силах оторвать взгляд от стройного, обнаженного тела. Что-то в ней, в ее движениях, в линии плеч и наклоне головы притягивало меня, как невидимый магнит. Словно я нашел часть себя, о которой не подозревал, но которой мне не хватало все это время.

— Лада! — позвал я, и девушка обернулась. — Завтра на этом же месте после третьего вечернего рога⁈

Я ждал ее ответа, и мое сердце стучало сильнее, чем во время боя с удовым богомолом в клетке. Сама мысль о том, что она может отказаться, почему-то казалась невыносимой.

— Ты приглашаешь меня на свидание? — удивленно спросила она, вскинув бровь.

— На совместную охоту, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — По-моему, мы неплохо дополняем друг друга…

Я застыл в ожидании ответа, и мне казалось, что на гулкий стук моего сердца сбегутся все окрестные Твари.

— Я подумаю, — ответила девушка и скрылась среди деревьев.

А я продолжал стоять, глядя ей вслед, и не мог избавиться от ощущения, что что-то изменилось. Во мне. В мире вокруг. Во всем.

Если любовь с первого взгляда существует, то это, определенно, была она. И хуже времени и места для подобного чувства нельзя было придумать.