Игры Ариев. Книга вторая

Глава 14 Новая реальность

Сумерки подкрались к Крепости быстро и просочились в щели между камнями, как вода в трюм старого корабля. Древние стены, помнившие сотни закатов, жадно глотали последние крохи света, готовясь к окончательной капитуляции перед ночной тьмой.

Света факелов едва хватало, чтобы оттеснить темноту на расстояние нескольких метров. Огонь метался в железных кольцах, и его беспокойные отблески скользили по лицам сотен кадетов, собравшихся на главной площади Крепости. Казалось, что воздух вибрировал от напряженного ожидания, густого и осязаемого, словно предгрозовая духота.

С того утра, когда Гдовский сообщил о предстоящем собрании в Крепости, прошло уже три дня. Три дня томительного ожидания, наполненного рутиной тренировок и тревожными слухами.

После предупреждения наставника я прекратил ночную охоту на Тварей. Риск был слишком велик — не только для меня, но и для всей команды. Воевода искал виновных в ночных исчезновениях кадетов, и любая подозрительная активность могла привести к катастрофическим последствиям.

Но отказ от охоты дался мне нелегко. Каждую ночь я чувствовал зов леса, притяжение темных троп, где обитали Твари. Руны на запястье пульсировали, жаждая новой крови, новых жертв и новой силы. Мне снились бои с Тварями, и я просыпался среди ночи весь в поту, с дрожащими от напряжения мышцами и бешено колотящимся сердцем, словно тело бунтовало против навязанного покоя.

Каждый вечер после отбоя я крался к ручью — нашему с Ладой условленному месту встречи. Садился на берегу, слушал журчание воды и ждал. Но она не приходила.

Первый одинокий вечер я списал на случайность — возможно, ей не удалось выбраться из лагеря. Второй — на осторожность Лады после инцидента с насильниками. После третьего, когда она так и не появилась, тревога начала грызть меня изнутри, будто голодная Тварь.

Я даже обдумывал план проникновения в лагерь пятой команды. Это было безумием — территория каждого сектора охранялась, и появление нарушителя не прошло бы незамеченным. Более того, кадеты могли меня убить, но беспокойство за Ладу затмевало голос разума. Что, если с ней что-то случилось? Что, если кто-то узнал о смерти трех кадетов и решил ей отомстить?

В конце концов, я решил дождаться сегодняшних поединков в Крепости. Если Лада появится среди зрителей, значит, с ней все в порядке, а если нет, то придется действовать, несмотря на риск.

Стоя в толпе и оглядываясь в поисках знакомого лица, я чувствовал, как напряжение скручивает внутренности в тугой узел. Где она? Жива ли? И почему не приходила на встречи? Я продолжал вглядываться в море лиц. Сотни кадетов заполнили площадь, разделившись на группы по командам. Появления воеводы ожидали сотни красивых девушек, но я искал только одну — мою Ладу.

Наконец я увидел ее. Лада стояла среди кадетов пятой команды, целая и невредимая. Облегчение накатило такой мощной волной, что на мгновение закружилась голова. Она была жива. Она была здесь.

Наши взгляды встретились. Лада едва заметно кивнула и улыбнулась. Мое сердце пропустило удар, и я снова ощутил на губах вкус ее поцелуев, касание ее горячего тела, нежные пальчики на моей шее…

Возбуждающие воспоминания прервал громкий рев рога. Глубокий, вибрирующий звук прокатился над площадью, заставив кадетов замолчать и выстроиться ровнее. В воротах Башни появился воевода Игорь Ладожский. Он шел к возвышению медленно и размеренно, длинные полы серого плаща колыхались за его спиной, делая фигуру воеводы похожей на движущуюся тень.

За воеводой следовали наставники всех двенадцати команд. Гдовский шел пятым, его массивная фигура выделялась среди остальных. Лицо нашего наставника было непроницаемым, но я заметил, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Нам предстояло услышать что-то важное.

Воевода остановился в центре возвышения. Позади него вспыхнул огромный экран — один из технологичных гаджетов, которыми была полна Крепость. Я никак не мог привыкнуть к сочетанию древности и современности, магии и технологии, традиций и прогресса.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прокатился над площадью. — Три недели прошло с начала Игр. Три недели испытаний, потерь и побед. Настало время подвести промежуточные итоги.

На экране появилась таблица с результатами команд. Цифры светились холодным голубым светом, безжалостно ранжируя нас, словно живой товар на невольничьем рынке. Наша команда оказалась на пятом место. Мы поднялись на две позиции по сравнению с прошлой неделей, но все еще болтались в середина списка.

— Пятое место, — пробормотал Ростовский, стоявший неподалеку. — Могло быть и хуже…

Я промолчал, изучая таблицу. На первом месте расположилась третья команда — у них было меньше всего потерь и больше всего высокоранговых бойцов. Последнее занимала одиннадцатая команда — из восьмидесяти кадетов у них осталось меньше семидесяти.

— А теперь индивидуальные результаты, — продолжил воевода.

Таблица сменилась списком имен. Мое имя светилось на первом месте в нашей команде. Рядом мерцала цифра — оценка за неделю. Высокая, почти максимальная. Гдовский был объективен, Юрий Ростовский расположился на втором месте, а третье неожиданно заняла Ирина Вележская, оттеснив Свята на четвертую позицию.

В самом низу списка я увидел имя Анны Загорской. Красивая девушка из небольшого княжества, по которой сохли сразу несколько парней. Она была столь же прекрасна, сколь и бесполезна в бою. Свят желчно иронизировал после каждой тренировки, повторяя что ее руки заточены не под меч, а под уд.

— Жаль красавицу, — покачал головой он. — Хорошая девчонка…

Я кивнул. Мы оба понимали, что означает последнее место. Анна встретится на арене с сильнейшим бойцом другой команды, и шансов остаться в живых у нее нет.

— Согласно правилам, — голос воеводы вернул мое внимание, — сильнейшие встретятся со слабейшими в поединках на аренах. Двенадцать боев. Двенадцать шансов, подаренных отстающим, чтобы доказать свое право на жизнь!

Площадь загудела. Кадеты обсуждали предстоящие бои, делали ставки, сочувствовали обреченным или злорадствовали. Человеческая природа проявлялась во всей красе — сострадание соседствовало с жестокостью, страх — с предвкушением, надежда — с отчаянием.

Окружности древних арен на возвышении вспыхнули. Двенадцать боевых площадок, готовые принять очередную порцию крови, проснулись и осветили черные камни, на которых вскоре будут закланы очередные жертвы.

— Займите свои места! — приказал воевода.

Я двинулся к пятой арене, номер которой светился напротив моей фамилии, чувствуя на себе десятки взглядов. Одни смотрели с восхищением — трехрунник на этом этапе Игр был редкостью. Другие — с завистью или страхом. Но больше всего было равнодушных взглядов — для них я был очередным участником кровавого спектакля.

На противоположном краю арены уже ждал мой противник, Мирослав Овручский, самый слабый боец второй команды. Высокий, нескладный юноша с всклокоченными русыми волосами и добрыми серыми глазами. На его запястье тускло мерцала одинокая руна — Феху, первая и, скорее всего, последняя в его жизни.

Рог протрубил сигнал к началу боев. Вокруг арен вспыхнули рунные поля, отгораживая нас от внешнего мира полупрозрачными куполами. Звуки стихли, остались только мы вдвоем — охотник и жертва.

Мирослав стоял неподвижно, опустив меч. Его лицо выглядело спокойным, почти умиротворенным. В глазах не было страха — только усталость и не вяжущаяся с его обликом решимость.

— Я не буду сражаться, — сказал он ровным голосом. — Убей меня одним ударом. Прошу!

Я застыл от удивления. Где пустая бравада или мольбы о пощаде? Передо мной стоял не перепуганный мальчишка, а человек, покорно принявший свою судьбу.

— Что за чушь? — рявкнул я. — Подними меч и дерись!

— Нет, — Мирослав покачал головой. — Я устал. Устал убивать, устал бояться, устал притворяться воином. Просто покончи с этим!

— Ты же арий! — я сделал шаг вперед. — У тебя есть руна, значит, ты убил человека! Как ты дожил до этого дня, если сдаешься так легко?

— Убил, да. Мальчишку из соседнего княжества. Я бил его ногами, а он никак не терял сознание и плакал. А затем умер у меня на руках… — Мирослав грустно улыбнулся, и его голос дрогнул. — С тех пор я не сплю. Вижу его лицо каждую ночь. Его глаза полные слез. Лучше умереть, чем жить с этим…

Ярость вспыхнула во мне, безудержная и необъяснимая. Я подскочил к парню и ударил кулаком в лицо. Мирослав упал, но тут же поднялся, вытирая кровь с разбитой губы.

— Дерись! — заорал я. — Защищайся, трус!

— Я не трус, — спокойно ответил он. — Просто не вижу смысла продлевать агонию. Ты сильнее. У тебя три руны. Исход поединка предрешен.

Я ударил его в живот. Мирослав согнулся пополам, закашлялся, но остался стоять. Меч так и лежал у его ног — он даже не пытался поднять оружие.

— Как ты выжил⁈ — я схватил его за ворот рубашки. — Как дотянул до третьей недели с таким настроем?

— Не вступал в конфликты, — просто ответил он. — Избегал стычек. Надеялся, что меня убьют Твари, чтобы не пришлось снова убивать людей. Но дожил до арены. До встречи с тобой.

Я оттолкнул его. Мирослав покачнулся, но снова устоял на ногах. В его глазах не было ни страха, ни ненависти — только странное облегчение.

— Твари — это одно, — продолжил он. — Они чужие, враги. Но убивать таких же, как я… Парней и девчонок, которые хотят жить, у которых даже секса не было… Я больше не могу. Не хочу!

— И ты решил сдаться? — я сплюнул от отвращения. — Умереть как овца на бойне?

— Умереть как человек, — поправил Мирослав. — Не запятнав руки новой кровью. Это мой выбор!

Он медленно опустился на колени и склонил голову, подставляя шею под удар.

— Сделай это быстро. Пожалуйста.

Я стоял над ним, сжимая рукоять меча. Часть меня восхищалась его решимостью — нужна особая храбрость, чтобы встретить смерть с таким достоинством. Другая часть презирала его слабость — он сдался, отказался бороться. Но самая темная часть моей души была разочарована. Не будет боя. Не будет адреналина схватки. Только казнь. Холодная, расчетливая казнь.

— Как звали парня, которого ты убил? — спросил я.

— Петр, — тихо ответил Мирослав. — Петр Волынский.

Я поднял меч. Золотое сияние окутало лезвие, превращая его в сгусток чистой энергии.

— Спасибо, — прошептал Мирослав, не поднимая головы.

Мой удар был точным и милосердным. Лезвие прошло сквозь шею одним быстрым движением, чисто отделив голову от тела. Никакой боли, никаких мучений — мгновенная смерть, которую он просил. Голова покатилась по черным камням арены, оставляя кровавый след. Тело качнулось и рухнуло на бок, из шеи фонтаном забила алая кровь. За секунды вокруг образовалась лужа, растекающаяся по черным камням.

Жжение в левом запястье переросло в агонию так быстро, что я не успел подготовиться. Возникло ощущение, что под кожу влили расплавленный металл. Я упал на колени рядом с телом Мирослава, едва сдержав рвущийся из горла крик. Руны на моем запястье вспыхнули ослепительным светом. Феху, Уруз, Турисаз — они горели ярко, заливая арену золотым сиянием. Даже сквозь рунное поле это свечение было видно всем собравшимся на площади.

Жидкий огонь тек по венам, выжигая старое и создавая новое. Каждая клетка тела перестраивалась, адаптируясь к новому уровню силы. Мышцы уплотнялись, кости становились прочнее, чувствительность нервных окончаний обострялась.

Четвертая руна Ансуз прожигала путь. Запястье вспыхнуло изнутри, и на коже начали проступать первые линии нового символа. Каждый проявляющийся штрих был сладкой пыткой, каждый новый изгиб продлевал агонию. Словно невидимый гравер выжигал узор расплавленным золотом, и Ансуз медленно проявлялась на коже. Ансуз — руна божественного дыхания, мудрости и власти. Четвертая ступень на лестнице силы.

Рунная Сила хлынула в тело безудержной волной. Мышцы уплотнились еще больше, став похожими на стальные канаты, протянутые под кожей. Кости отвердели, приобретя прочность, недоступную обычному человеку. Но главное — все чувства обострились до невероятного предела.

Я слышал биение сердец за рунным полем, различал отдельные голоса в гуле толпы, чувствовал запах страха и восхищения, исходящий от зрителей. Мир стал четче, ярче, детальнее — но одновременно холоднее. Краски словно выцвели, оставив только контрасты света и тени. Когда сладкая боль наконец отступила, я медленно поднялся. Тело двигалось иначе — еще плавнее и увереннее, с хищной грацией, доступной лишь высшим ариям.

Рунное поле погасло, и рев толпы обрушился на меня оглушающей какофонией. Кадеты неистовствовали, наблюдая за поединками на аренах. В их глазах я читал восторг, зависть, страх — целую гамму эмоций, но ни одна не трогала меня. Они были далекими, чужими и ничего не значащими.

Я посмотрел на свое запястье. Четыре руны сияли ровным золотым светом. Ансуз пульсировала чуть ярче остальных — новорожденная, жаждущая крови и смерти.

Тело Мирослава лежало у моих ног. Пребывая в прострации, я смотрел на отрубленную голову парня. Глаза были закрыты, а на губах застыла странная полуулыбка — почти умиротворенная. Он получил то, что хотел — быструю смерть без мучений.

Я дал ему это. Не из милосердия — просто потому, что не было смысла заставлять страдать того, кто уже сдался. Прагматичное решение, почти лишенное эмоций. Именно так все чаще и чаще работал мой разум — холодно, расчетливо и эффективно.

Я шагнул через светящуюся границу арены и застыл перед беснующейся толпой, но гордости не чувствовал. Не чувствовал вообще ничего, кроме огромной сосущей пустоты внутри. На некоторых аренах лежали трупы, а победители стояли к ним спиной и лицом к площади. На нескольких поединки все еще продолжались.

На седьмой арене шло ожесточенное сражение. Двухрунник сошелся с однорунником в смертельном танце, их мечи сверкали в свете факелов, оставляя золотистые следы в воздухе. Это был красивый бой — техничный, яростный и зрелищный. Именно такими должны быть поединки на арене, а не казнями, как та, которую совершил я.

Когда последнее рунное поле погасло и окровавленный победитель покинул черный круг, воевода снова поднялся на возвышение. Он выглядел довольным — очередное кровавое шоу прошло успешно, сильные стали сильнее, а обуза в виде слабаков исчезла.

— Достойные бои! — провозгласил он. — Достойные победы! Вы доказали свое право называться ариями, наследниками древней крови!

Толпа взревела от восторга. Даже те, кто потерял товарищей, кричали и аплодировали. Безумие Игр захватывало всех, превращая нормальных людей в кровожадную толпу.

— Но испытания на этом не заканчиваются, — продолжил воевода, и его голос зазвучал жестче. — В последние недели участились случаи исчезновения кадетов. Молодые арии жаждут проверить свою силу в схватках с Тварями, но делают это беспорядочно, без системы, подвергая опасности себя и товарищей.

По площади пробежал шепоток. Все знали об исчезновениях, но мало кто понимал их истинную причину. Большинство думало, что пропавших убили Твари. Лишь немногие догадывались о другой, более страшной правде — кадеты убивали друг друга под покровом ночи.

— Поэтому я принял решение упорядочить ваше стремление убивать, — воевода сделал паузу, обводя взглядом притихшую толпу. — Отныне каждая команда будет проводить ночные зачистки прилегающих к их лагерям территорий от Тварей.

По площади прокатилась новая волна шепотков, на этот раз встревоженных. Ночные вылазки были опасны даже для опытных бойцов. Для новичков они могли стать смертным приговором.

— Участие обязательно для всех, — отрезал воевода. — Каждую ночь вы будете патрулировать закрепленные за вами сектора леса. За уничтожение Тварей будут начисляться командные и личные баллы, которые учтут при следующем отборе для сражения на аренах через неделю.

Я почувствовал, как внутри все сжимается от понимания. Это было не просто разрешение на охоту — это было объявление войны. Двенадцать команд, патрулирующих лес каждую ночь. Рано или поздно маршруты некоторых пересекутся. И тогда…

— Границы секторов будут объявлены вашими наставниками, — продолжал воевода, словно не замечая растущего напряжения. — Но помните — лес велик, а в темноте легко заблудиться. Если вы случайно окажетесь на чужой территории…

Последняя фраза прозвучала с такой откровенной угрозой, что у меня не осталось сомнений: воевода прекрасно понимал, к чему приведет его приказ. Более того — он этого и добивался. Война между командами, замаскированная под охоту на Тварей, была открыта.

— Первый выход состоится послезавтра, после вечернего рога, — уведомил Ладожский. — Готовьтесь тщательно — ночной лес не прощает ошибок. Встретимся через неделю, юные арии. И да поможет вам Единый!

Он развернулся и покинул возвышение, оставив нас переваривать услышанное. Наставники начали собирать свои команды, выкрикивая приказы. Но я не слышал их — в ушах звенело от осознания того, что произошло.

Детские игры закончились. Все эти недели мы готовились, тренировались, даже убивали — но по правилам, под контролем, в относительной безопасности. Теперь все изменилось. Каждая ночь будет битвой за выживание. Каждая охота в лесу может стать последней. Каждый кадет из другой команды — оказаться смертельным врагом.

Я спустился вниз и посмотрел на свое запястье, где теперь мерцали пять рун. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз и… Нет, только четыре. Показалось. Но ощущение было таким ярким, словно пятая руна уже ждала своего часа, готовая проявиться при следующем убийстве.

— Вот она и началась, еще до второго этапа, — тихо сказал Свят, появившись рядом. — Настоящая война.

Я кивнул, наблюдая, как кадеты расходятся по командам. Сильные выглядели возбужденными — наконец-то можно будет охотиться без ограничений. Слабые были напуганы — они понимали, что их шансы пережить ночные вылазки минимальны. Но большая часть кадетов выглядела воинственно и решительно — они были готовы убивать и умирать ради Рун.

Я снова нашел в толпе лицо Лады. Она смотрела прямо на меня и улыбалась — на этот раз грустно. Мы оба понимали, что наши тайные встречи теперь невозможны — лес станет полем битвы, где команды будут охотиться на Тварей и сражаться друг с другом.

Лада едва заметно кивнула, а затем отвернулась и исчезла среди кадетов своей команды. Сердце болезненно сжалось. Возможно, я больше никогда ее не увижу. Или увижу — на поле боя среди других противников.

— Идем, — сказал я Святу. — Нужно готовиться. Начинается новая игра. И правил в ней не будет.

Мы направились к выходу с площади. Позади остались залитые кровью арены, толпы возбужденных кадетов и разгоряченные наставники. Впереди ждала ночь — темная, полная опасностей и соблазнов.

Я сжал рукоять меча и ощутил его привычную тяжесть. Четыре руны пульсировали на запястье, наполняя тело Рунной Силой. Я был готов к войне — физически. Но что-то внутри, какая-то еще живая часть души, кричала от понимания, во что превратится наша жизнь.

Впрочем, какая разница? Я сделал свой выбор. Для мести была нужна Рунная Сила, а для обретения Силы — кровь. И я заплачу любую цену, стану кем угодно, сделаю что угодно — лишь бы добраться до Апостольного князя Псковского. Даже если для этого придется утопить весь этот удов лес в крови!