Игры Ариев. Книга вторая

Глава 17 Провокативная психотерапия

Кошмар накатил словно цунами, поглощая остатки утреннего эротического сна. Я стоял на вершине горы трупов — изуродованных и окровавленных тел, сложенных в чудовищную пирамиду. Десять рун на моем левом запястье пылали нестерпимым золотым светом, озаряя мертвые лица под моими ногами.

Свят лежал прямо передо мной — глаза закрыты, на губах застыла кривая усмешка. Рядом с ним — Лада, ее прекрасное лицо было искажено предсмертной мукой. Даже Ростовский нашел свое место в этой пирамиде смерти — его циничную ухмылку я узнал бы среди тысячи других.

Я поднял руки к небу. С них капала густая и вязкая кровь Тварей. Капли падали на мертвые тела, прожигая одежду и кожу, словно угли в погребальном костре. На задворках сознания прозвучал рев — не человеческий и не звериный, а нечто среднее. Это был мой собственный голос, искаженный до неузнаваемости.

Проснулся я резко, словно вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. Холодный пот покрывал все тело, а руки дрожали мелкой, противной дрожью — это были последствия слишком реалистичного кошмара.

Предрассветная тьма еще окутывала палатку. Через щели в пологе пробивались первые, робкие проблески зари. Скоро прозвучит утренний рог, но пока лагерь спал, погруженный в обманчивое спокойствие.

Я сел, обхватив голову руками. Кошмар был не просто сном — это было предупреждение. Или предвидение. С каждой новой Руной граница между сном и явью становилась все тоньше, а видения — все реалистичнее. Иногда мне казалось, что я теряю связь с реальностью, что грань между Олегом-человеком и Олегом-чудовищем стирается окончательно.

Взгляд упал на левое запястье. Четыре руны мерцали в полумраке, пульсируя в такт сердцебиению. Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз — четыре шага от человечности. Четыре ступени на лестнице, ведущей в бездну. Каждая из них была оплачена кровью, каждая меняла меня на фундаментальном уровне.

С каждой новой руной что-то умирало во мне. Сначала — страх перед убийством. Потом — сомнения в необходимости насилия. Затем — жалость к противникам. И наконец — способность видеть в других людях нечто большее, чем средство получения Рунной Силы.

Спальный мешок Свята был пуст. Мысль о друге заставила подняться и выйти из палатки. Прохладный утренний воздух обжег легкие, прогоняя остатки сна. Я знал, где его искать — все последние дни он проводил в одном и том же месте, словно наказывая себя одиночеством.

Тверской сидел на поваленном стволе у границы леса, обхватив колени руками. В предрассветных сумерках его фигура казалась сгустком тьмы, неотличимым от окружающих теней. Только шумное, неровное дыхание выдавало в нем живого человека.

— Опять не спится? — спросил я, подходя ближе.

Свят вздрогнул, но не обернулся. Его плечи напряглись, словно он приготовился к удару.

— Отстань, — глухо ответил он.

Я сел рядом, не обращая внимания на его недовольство. Ствол был влажным от росы, холод проникал сквозь одежду, но это помогало окончательно проснуться. Некоторое время мы молчали, глядя на темную стену леса.

Лес выглядел мирным, почти безобидным в предрассветных сумерках. Трудно было поверить, что в темной чаще бродят Твари, встреча с которыми может оказаться последней.

— Ты теряешь форму, — тихо произнес я. — Вчера на тренировке двигался как старик. Реакция никудышная, удары слабые. В таком состоянии на арене ты продержишься минуту, не больше.

— Какая разница? — Свят пожал плечами. — Все равно сдохну. Если не в это воскресенье, так в следующее. Или через месяц во время очередного отбора.

Его голос звучал отстраненно, словно он говорил о ком-то другом. Это пугало больше, чем открытое отчаяние. Человек, смирившийся со смертью, уже наполовину мертв.

— Разница есть — я не хочу терять друга!

Он наконец повернулся ко мне. В тусклом свете его осунувшееся лицо, темные круги под глазами и трехдневная щетина смотрелись отталкивающе. Свят выглядел на десять лет старше своего возраста. Глаза, когда-то полные жизни и юмора, теперь были тусклыми, словно зеленые радужки подернулись пеленой.

— Друга? — в его голосе прозвучала горькая ирония. — Ты уже не тот Олег, которого я считал другом. Ты стал похож на них. На Ростовского. На всех этих упырей, для которых чужая жизнь — просто ресурс!

Его слова били больнее любого меча. Потому что в них была заключена правда. Я действительно изменился, и мы оба это знали.

— Я делаю то, что должен, чтобы мы выжили!

— Мы? — Свят усмехнулся. — Или ты? Скольких еще ты готов принести в жертву ради своей мести?

Я молчал. Ответ был очевиден — всех. Я был готов пожертвовать кем угодно ради возможности добраться до Апостольного князя Псковского. Мысль об этом больше не пугала меня, как раньше.

— Знаешь, что самое ужасное? — продолжил Свят, снова отворачиваясь. — Я понимаю тебя. Понимаю, почему ты стал таким. Твоя семья… То, что с ними сделали… Любой бы озверел…

Воспоминания нахлынули против воли. Изуродованные тела отца и братьев. Младшая сестра, которую… Я тряхнул головой, отгоняя образы. Нельзя позволять прошлому захватывать разум. Не сейчас.

— Но понимание не означает принятие, — закончил Свят. — Я не могу стать таким, как ты. Не хочу.

Я молчал, потому что чувствовал — Святу нужно выговориться.

— Вележская тоже изменилась, — продолжил он тише. — Или я просто не знал ее настоящую. Как она могла просто подойти и зарезать Анну? На ее лице ни один мускул не дрогнул!

В его голосе звучала боль. Свят любил Ирину — может, не так страстно, как я — Ладу, но глубоко и искренне. Хладнокровное убийство, совершенное Вележской, стало для него ударом, от которого он все еще не оправился.

— Анна была обречена. Ирина лишь прекратила ее мучения.

— Не ври себе! — Свят резко встал. — Она сделала это ради руны! Ради силы! А ты отдал ей приказ, чтобы проучить меня! И сам бы сделал то же самое!

— Да, — признал я. — Сделал бы. Но не ради руны. А чтобы стать сильнее. Чтобы получить больше шансов выжить и защитить других, оставшихся в живых!

— Красивые слова, — Свят покачал головой. — Они прикрывают обычное убийство!

Он был прав. И неправ одновременно. На Играх граница между милосердием и жестокостью стиралась. Быстрая смерть вместо долгой агонии — это милосердие или расчет? Убийство ради получения силы — преступление или необходимость?

Прозвучал утренний рог, возвещая начало нового дня. Его протяжный звук прокатился над лагерем, заставив птиц взлететь с ближайших деревьев. Скоро кадеты начнут выползать из палаток, умываться и строиться на утреннюю поверку.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал я, поднимаясь.

— В чем? — настороженно спросил Свят.

— В выживании. Твоя и всей команды. Но для этого ты должен вернуть боевую форму. Вновь стать тем воином, каким ты был еще недавно.

— Я не могу… — Свят помотал головой. — Не хочу становиться таким, как вы…

— Тогда ты умрешь. И Ирина тоже. Думаешь, она справится без тебя? Думаешь, ей будет легко, когда тебя не станет?

Я нанес удар ниже пояса, но удар эффективный. Я был уверен, что Ирина справится, был уверен, что она не любит Свята, чувствовал это, но лгал ради спасения.

Тверской дернулся, словно от пощечины, и его руки сжались в кулаки.

— Не смей…

— Смею. Потому что это правда. Ты можешь сколько угодно упиваться своими моральными принципами, но они не защитят тебя на арене. Не спасут Ирину, когда на нее нападут. Не помогут выжить никому из нас.

Я встал лицом к Святу и положил ладони ему на плечи.

— Ты думаешь, мне легко? Думаешь, я наслаждаюсь тем, кем стал? Каждую ночь я вижу их лица — всех, кого убил. Слышу их голоса. Но я продолжаю идти вперед, потому что должен. Потому что если остановлюсь, если позволю себе слабость — умрут те, кто мне дорог.

Свят молчал, но я видел, что мои слова достигли цели. В темно-зеленых глазах напротив мелькнуло сомнение.

— У нас осталось три дня, — продолжил я. — Три дня, чтобы подготовиться. Ты можешь провести их, жалея себя. Или можешь использовать, чтобы стать сильнее. Выбор за тобой.

Я развернулся и пошел к лагерю. Семя сомнения было посеяно. Теперь нужно было дать ему прорасти. План, который я придумал вчерашним вечером, был жестоким, но необходимым. Свят должен был сломаться, чтобы собраться заново. Иначе он точно погибнет.

День начался как обычно — построение, перекличка, завтрак. Но в воздухе витало напряжение. Три дня до очередных боев на арене и, главное — отбора, в котором будут участвовать все кадеты. Три дня, чтобы подготовиться к победе. Или проигрышу.

Гдовский провел перекличку быстро, почти небрежно. Его мысли явно были заняты чем-то другим. После того, как кадеты разошлись на завтрак, он подозвал меня.

— Псковский, задержись.

Я подошел к наставнику.

— Что с Тверским? — спросил он без предисловий.

— Сломлен морально. Не может принять ужесточившиеся правила игры.

— И что ты планируешь с этим делать?

Я удивленно посмотрел на него. Обычно Гдовский не интересовался внутренними проблемами команды и, тем более — судьбой конкретных кадетов. До этого момента я считал себя единственным исключением.

— У меня есть план.

— Надеюсь, эффективный. Потеря еще одного двухрунника сильно ударит по нашим позициям.

— Он не просто двухрунник. Он мой друг.

Гдовский усмехнулся.

— Дружба на Играх — опасная роскошь. Но если она мотивирует тебя сохранить ценного бойца — дружи. И действуй!

Он развернулся и ушел, оставив меня в раздумьях. Гдовский тоже видел в Святе только ресурс. Впрочем, чего еще ожидать от десятирунника, прошедшего Игры двадцать лет назад, и ставшего наставником на этих самых Играх?

Я нашел Ростовского у тренировочных чучел. Он методично отрабатывал удары, его движения были выверены до автоматизма. Пот блестел на лице Юрия, но дыхание оставалось ровным — третья руна давала невероятную выносливость.

Вокруг него собралась небольшая группа кадетов — в основном девушки, восхищенно наблюдавшие за тренировкой. Ростовский явно наслаждался вниманием, двигаясь более эффектно и грациозно, чем необходимо.

— Нужно поговорить, — сказал я.

Ростовский опустил меч и повернулся ко мне. На его лице появилась знакомая ухмылка. Он вытер пот со лба и небрежно махнул рукой девушкам.

— Дамы, продолжим позже. Командир требует аудиенции.

Девушки нехотя разошлись, бросая на меня недовольные взгляды. Ростовский проводил их оценивающим взглядом.

— О чем же? О погоде? Или о том, что половина нашей команды сдохнет через три дня?

Его тон был легким, почти шутливым, но глаза оставались серьезными. Ростовский прекрасно понимал ситуацию.

— О Святе.

Ухмылка стала шире.

— А, наш славный моралист. Что с ним?

— Он сломлен. Если ничего не изменится, погибнет на арене.

— И? — Ростовский пожал плечами. — Естественный отбор. Слабые умирают, сильные выживают.

Типичный ответ в стиле Юрия. Но я знал, что за показным цинизмом скрывается острый и расчетливый ум.

— Он не слабый. Просто запутался. Ему нужен толчок.

— Толчок? — Ростовский прищурился. — Что ты задумал?

Я огляделся, убедившись, что нас никто не подслушивает, и изложил свой план. По мере того, как я говорил, откровенный скепсис на лице Ростовского уступал место выражению заинтересованности.

— Жестоко, — констатировал он, когда я закончил. — Даже для меня. Уверен, что это сработает?

— Нет. Но других вариантов не вижу.

— А если он не сломается, а просто замкнется еще больше?

— Тогда он точно умрет. Но попытаться стоит.

— Когда проведешь операцию? — спросил Ростовский.

— На утренней тренировке. При всех. Публичное унижение подействует сильнее. Не вмешивайся, что бы ни происходило.

— Даже если он попытается тебя убить?

— Особенно если попытается убить! И другим не позволяй!

— Будет сделано в лучшем виде, даже не сомневайся!

Ожидание тянулось мучительно медленно. Я наблюдал за Святом издалека. Он сидел в стороне от других, механически жуя пресную кашу. Вележская несколько раз пыталась с ним заговорить, но он отвечал односложно, явно желая, чтобы его оставили в покое.

Утренняя тренировка началась на поляне — как обычно. Шестьдесят восемь человек — все, что осталось от восьмидесяти. Двенадцать смертей за три с половиной недели. По меркам Игр — неплохой результат. По человеческим меркам — катастрофа.

Кадеты разбились на группы, отрабатывая приемы и комбинации. Приглушенный звон деревянных мечей смешивался с выкриками и тяжелым дыханием. Обычная картина, которую я видел каждое утро.

Но сегодня все было иначе. Сегодня я собирался разрушить последние стены, защищающие душу моего друга. Ради его же блага. По крайней мере, так я говорил себе.

Я стоял в центре, наблюдая за тренировкой. Свят занял место у кромки леса, вяло отбивая атаки своего партнера — тщедушного кадета из числа явных аутсайдеров. Даже отсюда было заметно, насколько он потерял форму — движения замедленные, реакция запоздалая, удары слабые.

— Стоп! — скомандовал я громко.

Учебные бои прекратились. Все повернулись ко мне, ожидая указаний. Некоторые опустили мечи с явным облегчением — утренняя тренировка была изматывающей.

— Тверской, выйди в центр!

Свят медленно двинулся ко мне, едва волоча ноги. В его глазах читалось безразличие ко всему происходящему. Плечи опущены, спина сутулая — полная противоположность тому парню, каким он был еще неделю назад.

— Остальные — в круг. Сейчас я покажу вам, как не надо драться.

По рядам пробежал шепоток. Кадеты образовали широкий круг, с любопытством глядя на нас. Некоторые перешептывались, строя догадки о происходящем.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Свят.

Вместо ответа я поднял тренировочный меч и направил его на Тверского.

— Защищайся.

— Я не буду с тобой драться.

— Будешь, — я сделал выпад, который Свят лениво отбил. — Потому что иначе я тебя покалечу!

Следующий удар был жестче, хотя я дозировал силу. Свят отступил, с трудом удержав равновесие. Его движения были неуклюжими, словно он разучился сражаться.

— Прекрати!

— Жалкое зрелище, — громко сказал я и усмехнулся. — Святослав Тверской. Когда-то один из лучших бойцов команды. А теперь? Посмотрите на него! Слабак, который едва держит меч!

Я атаковал снова, гоня Свята к краю круга. Его защита была слабой, а движения — хаотическими. Каждый мой удар заставлял его отступать, каждый финт выводил из равновесия.

— Ты подводишь всю команду! — продолжал я, не прекращая атаковать. — Из-за таких, как ты, мы болтаемся в середине списка! Из-за таких трусов гибнут настоящие воины!

— Заткнись! — прохрипел Свят, и вяло контратаковал.

Я легко отбил его удар и ударил рукоятью меча в солнечное сплетение. Свят согнулся, хватая ртом воздух. Удар был рассчитан точно — достаточно сильный, чтобы причинить боль, но при этом не нанести серьезных повреждений.

— Даже Вележская оказалась сильнее тебя. Она не побоялась сделать то, что было необходимо. А ты? Ты струсил! Предпочел остаться чистеньким!

— Она убила нашу девчонку… — голос Свята дрожал от боли и унижения.

— Она сделала то, что должен был сделать ты! Но ты оказался слишком слаб для этого!

Я сбил Свята с ног подсечкой. Прием был базовым, любой боец избежал бы падения. Но Свят упал на спину, выронив меч. Удар о землю выбил воздух из его легких.

— Встань!

Тверской попытался подняться, но я пнул его в бок — не сильно, но достаточно, чтобы он снова упал. Унижение должно было быть полным, публичным и невыносимым.

— Я сказал — встань! Или ты даже на это не способен? Если я помочусь тебе на лицо — ты и это снесешь?

Я начал расстегивать штаны. По кругу пробежал ропот. Некоторые девушки отвернулись, а парни переглядывались, не зная, как реагировать. Вмешаться означало пойти против командира. Но смотреть, как унижают товарища, было тяжело. Ростовский едва заметно кивнул десятникам — они поняли сигнал и остановили собравшихся вмешаться кадетов.

Свят поднялся на четвереньки, тяжело дыша. Кровь из разбитой губы капала на траву. Его волосы упали на лицо, скрывая выражение глаз.

— Ты жалок! — я покачал головой. — Сейчас с тобой справится любая однорунная девчонка! Ты сам как девчонка! Как безрунь!

Я увидел, как напряглись плечи Свята. Как сжались его кулаки. Унижение начинало трансформироваться в ярость.

— Хватит… — хрипло прошептал Свят.

— Что? Не слышу! Может, повторишь громче? Или кишка тонка?

Свят поднял голову, и я увидел его глаза. В них больше не было безразличия. Там полыхала ярость — чистая, первобытная и испепеляющая.

— Я сказал — хватит!

Он вскочил на ноги и бросился на меня с голыми руками. Движение было стремительным, яростным, но предсказуемым. Я отшвырнул его назад ударом в грудь.

— Вот и покажи, на что способен! Покажи, что ты не полный ноль!

Свят схватил выроненный меч и атаковал. На этот раз в его движениях была сила. Злость придавала ему скорости, ярость обостряла рефлексы.

— Слабак! — крикнул я, блокируя удары. — Ты дерешься как баба! Вележской нужен другой парень — настоящий мужчина, а не размазня с вялым членом между ног!

— Заткнись! — взревел Свят и ринулся в атаку.

Тверской атаковал с яростью берсерка. Его глаза налились кровью, а движения стали размытыми от скорости. Я едва успевал блокировать удары, специально оставляя бреши в защите. Каждый его успешный выпад подпитывал ярость, каждый мой блок заставлял атаковать еще быстрее.

— Ты сдохнешь на на арене! Умрешь как трус, и Вележская найдет другого! Сильнее и решительнее!

Это стало последней каплей. Свят издал нечеловеческий рык и обрушил меч на мою голову. Я поднял свой, но сила удара была такой, что деревянный клинок треснул. Второй удар пришелся в плечо. Боль прострелила руку, заставив выронить поврежденный меч. Третий — по ребрам.

Свят не останавливался. Его атаки стали беспорядочными, но от этого не менее опасными. Он бил куда попало — в голову, в корпус, в ноги. Каждый удар был наполнен болью, отчаянием и яростью. Я отступал под градом ударов, иногда блокируя самые опасные. Кровь заливала левый глаз из рассеченной брови, бок пульсировал от острой боли, но я улыбался — план работал.

Свят атаковал как одержимый. Его меч стал размытым пятном, удары сыпались один за другим. Я получил еще несколько чувствительных попаданий — в плечо, в колено и в грудь. Каждый удар отзывался взрывом боли, но я терпел. Пусть выпустит весь яд, всю горечь, все сомнения. Пусть почувствует, каково это — драться без оглядки на мораль и дружбу.

Вокруг стояла мертвая тишина. Кадеты смотрели на поединок широко раскрытыми глазами. Никто не ожидал увидеть, как Свят атакует командира. Как двухрунник загоняет четырехрунника. Если бы не четвертая руна, Тверской забил бы меня до смерти.

Финальный удар пришелся в висок. Мир взорвался фейерверком боли, и я рухнул на колени. Тверской занес меч для добивающего удара — и замер. Тишина была оглушающей. Я слышал только тяжелое дыхание Свята и громкий стук моего сердца. Капли крови падали на траву, окрашивая ее в темно-красный цвет. Какое-то время он смотрел на меня горящими от бешенства глазами, а затем медленно опустил меч. Ярость схлынула, оставив только потрясение от содеянного.

— Олег… — сказал он и отступил на пару шагов.

Я поднял голову, встал с колен и оглядел застывшую в шоке команду.

— Запомните то, что вы сейчас видели! — сказал я, утирая кровь с лица. — Тверской только что показал, как нужно сражаться на арене! Он мог убить меня — четырехрунника! И убил бы, будь это настоящий бой! Потому что дрался без оглядки на дружбу, без жалости к противнику, без сомнений в правильности своих действий!

Кадеты молчали, переваривая увиденное.

— Именно так вы все должны драться через три дня! Безжалостно! Бескомпромиссно! Отбросив все моральные тормоза!

Я сделал паузу, обводя их взглядом. Лица парней и девчонок были серьезными. Урок не прошел даром.

— Кто бы ни попался вам в соперники — друг из команды соперников, красивая девушка, раненый парень — вы должны убивать! Без колебаний! Без сожалений! Иначе убьют вас!

— Но это же… — начал кто-то из девушек.

— Это Игры Ариев! — перебил я. — Здесь нет места жалости! Нет места сомнениям! Есть только жизнь и смерть! Победа и поражение!

Я указал на Свята, который стоял передо мной, опустив голову.

— Святослав Тверской сегодня доказал, что достоин выжить. Он нашел в себе силы отбросить все лишнее и снова стать настоящим воином. А вы? Сможете ли вы сделать то же самое? Или умрете, цепляясь за свои принципы?

Я повернулся к Ростовскому.

— Продолжайте тренировку без меня, — я взглянул на Свята. — Мы с Тверским возвращаемся в лагерь — я сейчас не в том состоянии, чтобы бродить по лесу в одиночку.

Я лукавил, но Свят с готовностью кивнул, подошел ко мне и положил руку на плечо.

В лесу, когда поляна осталась далеко позади, Свят расклеился. Он остановился и порывисто развернул меня к себе лицом.

— Я с катушек слетел… Прости… Прости меня…

Его голос срывался. По щекам текли слезы — не от боли, а от осознания того, что он чуть не убил друга. Что он способен убить друга.

Я посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся. Улыбка вышла кривой — разбитая губа слушалась плохо.

— Вот теперь ты готов к арене!

Понимание озарило лицо Свята. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, в которых чувство вины смешивалось с осознанием. Тверской понял. Понял, что все было спланировано. Что я специально довел его до этого состояния.

— Ты… Ты специально… — его серые глаза снова потемнели от ярости, а рука потянулась к висящему на поясе мечу.

— Конечно, — я сплюнул кровь и крепко сжал его ладонь на рукояти. — Думаешь, я бы позволил тебе избить себя просто так?

Свят отбросил мою руку и схватил меня за плечи — его пальцы впились в кожу с отчаянной силой.

— Зачем? — закричал он, срывая голос. — Зачем ты разыграл этот спектакль?

— Чтобы показать тебе правду. Ты способен убить. Способен отбросить все — дружбу, мораль, сомнения — ради победы. И ты только что это доказал!