Игры Ариев. Книга вторая

Глава 13 Все тайное стало явным

Утро пришло нехотя, словно солнце не желало освещать то, что произошло ночью. Рассвет окрасил небо над Ладогой в болезненно-бледные тона — не алые и золотые, как обычно, а грязно-розовые, напоминающие разбавленную водой кровь. Туман стелился над землей плотным саваном, цепляясь за траву и кусты, и медленно отступал под натиском тепла.

Я стоял у края плаца и наблюдал, как кадеты нехотя выползают из палаток и строятся на утреннее построение. В других секторах все шло как обычно — негромкие приказы наставников, дежурные шутки и приглушенные разговоры. В нашей команде царила напряженная тишина. События прошлой ночи повисли над нами невидимым, но ощутимым грузом.

Ростовский стоял в первом ряду строя и удовлетворенно улыбался, поглядывая на свое левое запястье, где теперь мерцали три Руны. Он не скрывал их — наоборот, закатал рукав рубашки повыше, демонстрируя всем свою новообретенную силу. Надменное выражение его лица и исполненный торжества взгляд раздражали меня до зубовного скрежета.

Гдовский появился на плацу бесшумно, как всегда. Его массивная фигура материализовалась из утреннего тумана, словно он был его частью. Лицо наставника выражало каменное спокойствие, но я уже научился читать его мимику и отметил легкое напряжение в уголках глаз, чуть более резкие движения, чем обычно, и плотно сжатые челюсти. Что-то было не так.

— Построиться! — рявкнул он, и его голос эхом прокатился над плацем.

Мы выстроились по отрядам, а я занял свое место перед командой. Все участники вчерашнего ночного боя с Тварью старались не смотреть в сторону Ростовского и глядели в глаза Гдовскому.

Наставник медленно прошелся перед строем, его тяжелый взгляд скользил по лицам кадетов, словно он искал на них ответ на невысказанный вопрос. Остановившись в центре, он сцепил руки за спиной и заговорил.

— Кадеты, у меня для вас неприятные новости. В последние дни участились случаи исчезновения ваших товарищей. Не на арене, не в честном бою, а в лесу. Пропадают они бесследно, словно их поглощает сама ночь. Или Твари…

Гдовский сделал паузу, давая словам осесть в наших головах. По строю пробежал едва слышный шепоток, который тут же стих под его давящим взглядом.

— Если кто-то из вас обладает информацией об этих исчезновениях, сейчас самое время поделиться ею. Поделиться добровольно.

Наставник выделил последнее слово и еще раз оглядел наш строй.

На плацу воцарилась тишина. Никто не проронил ни слова. Я держал лицо бесстрастным, хотя внутри все сжалось в тугой узел. Образы трех убитых кадетов встали перед глазами — их искаженные мукой лица, кровь на траве, мертвые глаза…

— Что ж, — продолжил Гдовский после длинной паузы, — у меня есть официальное сообщение. Сегодня утром в лесу были найдены останки вашего товарища — Данилы Муромского.

Кто-то из девушек не сдержал всхлип. Десятники переглянулись, на их лицах отразился страх, смешанный с облегчением — речь шла только о Даниле. Остальные кадеты ни о чем не подозревали и встревоженно ожидали разъяснений от наставника.

— Еще раз спрашиваю, — голос Гдовского стал жестче, — есть ли желающие поделиться информацией о том, что произошло с десятником Муромским?

Наступила гробовая тишина. Ростовский напрягся. Его левая рука дернулась, и он прижал запястье с тремя рунами к бедру. Остальные участники ночной вылазки старательно смотрели в землю или прямо перед собой — куда угодно, только не на наставника.

— Превосходно, — в голосе Гдовского прозвучала явная угроза. — Тогда проведем небольшую проверку. Всем поднять левую руку и оголить запястье!

Гдовский медленно пошел вдоль строя, внимательно разглядывая каждого кадета. Его шаги гулко отдавались в утренней тишине — размеренные и неторопливые. Он останавливался перед десятниками и внимательно вглядывался в их напряженные лица, словно мог прочитать правду в глазах.

Он дошел до Ростовского и остановился. Долгие секунды они смотрели друг другу в глаза — наставник и кадет, десятирунник и новоиспеченный трехрунник. Юрий не отводил взгляда. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я видел, побелевшие костяшки его крепко сжатых кулаков, и испарину, выступившую на лбу. Гдовский молчал, его лицо оставалось непроницаемым, но воздух между ними, казалось, искрил от напряжения.

Наконец, наставник двинулся дальше, так и не проронив ни слова. Я помрачнел — стало очевидно, что он все понял. Не знал в точности все детали, но догадывается о произошедшем. Вопрос был лишь в том, что Гдовский предпримет. Закончив обход, он вернулся в центр плаца.

— Оставаться на местах до особого распоряжения! — приказал он, а затем повернулся ко мне. — Кадет Псковский, за мной!

Я вышел из строя, чувствуя на себе десятки взглядов — любопытных и встревоженных. Свят чуть качнул головой, словно желая удачи, Вележская смотрела с непроницаемым выражением лица, а Ростовский едва заметно улыбался одними лишь уголками губ.

Я направился к общей палатке следом за Гдовским. Под брезентовым пологом царили прохлада и сумрак. Длинные столы были чисто вымыты, лавки аккуратно задвинуты под них, а масляные светильники погашены. Незаметные и бессловесные безруни не зря ели свой хлеб.

Гдовский прошел к одному из столов и жестом приказал мне сесть напротив. Я опустился на лавку, стараясь выглядеть спокойным, хотя внутри все сжималось от напряжения. Наставник какое-то время молчал, разглядывая меня тяжелым, неприязненным взглядом.

— Итак, кадет Псковский, — начал он, сцепив пальцы в замок. — Поговорим об исчезновениях.

— Я слушаю вас, наставник.

— Данила Муромский. Ваш десятник. Вчера вечером был жив и здоров, а утром его растерзанный труп нашли в лесу. Что можешь об этом рассказать?

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями. Врать было опасно, но и правду говорить — тоже. Нужно было найти золотую середину.

— Мы охотились на Тварей, — начал я осторожно. — Напала крупная особь, похожая на стрекозу. Данила получил смертельное ранение в бою…

— Мы? — прервал меня Гдовский и приподнял бровь. — Кто именно?

— Я, десятники, Свят и Вележская.

— Понятно. Продолжай.

— Тварь была сильной, вероятно, пятого или шестого ранга. Мы победили, но Данила… Его рана была несовместима с жизнью.

— И вы оставили его умирать в лесу?

В голосе Гдовского не было осуждения — только холодное любопытство. Он словно препарировал мои фразы, выискивая в них изъяны.

— Он умер еще до нашего возвращения в лагерь…

— Ясно. А что насчет исчезновений из других команд? Последняя пропажа особенно интересна — три кадета из пятой команды. Исчезли бесследно. Это вывело воеводу Ладожского из себя. Он крайне недоволен бесполезными потерями.

Гдовский откинулся на спинку лавки, не сводя с меня подозрительного взгляда. В его глазах появился опасный блеск.

— Ты часто охотишься по ночам, Псковский. Один. Может, встречал в лесу… Кого-нибудь еще, кроме Тварей?

— Нет, наставник, я охочусь только на Тварей…

— Уверен? — Гдовский наклонился вперед. — Подумай хорошенько.

Я покачал головой.

— И людей ты не убивал, кадет Псковский?

Вопрос прозвучал неожиданно, как удар хлыста. Я вскинул голову и посмотрел Гдовскому прямо в глаза.

— Нет!

Наставник усмехнулся — медленно, с явным удовольствием. Его левая рука поднялась, и я увидел, как на запястье вспыхивают Руны. Десять золотых символов озарили полумрак палатки, и ярче всего горела Турисаз — та же Руна, что мерцала на моем запястье.

— Не забывай, что у меня на запястье тоже есть Турисаз! — голос Гдовского стал жестче. — Она дарит не только физические способности, Псковский. Она позволяет входить в резонанс с собеседником, чему тебе только предстоит научиться. И светится особенно ярко, когда кто-то пытается мне лгать. Ты нагло врешь, а прямого обмана я не потерплю!

Воздух в палатке словно сгустился. Я чувствовал давление его Рунной силы — не физическое, но вполне ощутимое. Как будто невидимая рука сжимала горло, вынуждая говорить правду.

— Они не были людьми, — наконец выдавил я, отводя взгляд. — Хотели девчонку изнасиловать… Втроем…

Брови Гдовского поползли вверх, но не из-за осуждения — скорее от удивления.

— А ты, значит, рыцарь в белом рубище — Святогор Псковский собственной персоной? — он откинулся назад и расхохотался. — Спаситель невинных дев и защитник их чести?

Я молчал, чувствуя, как к щекам приливает кровь. Гдовский продолжал посмеиваться, явно наслаждаясь моим смущением.

— Она хотя бы тебе дала — в благодарность за спасение? — спросил он. — Или ты так, по доброте душевной, трех кадетов порешил?

Я упорно молчал, уставившись в стол. Деревянная поверхность была испещрена царапинами и порезами — следами оставленными другими кадетами, на прошлых Играх. Сколько подобных разговоров уж происходило здесь и сколько произойдет еще?

— Ладно, оставим твои рыцарские подвиги на твоей же совести, — Гдовский махнул рукой. — Кадеты из других отрядов меня интересуют мало. Но имей в виду: если попадешься на таком — не сносить тебе головы! Девчонка — свидетель?

Я кивнул.

— Ты в ней уверен? — тихо спросил Гдовский, подавшись вперед.

— Уверен, — ответил я, хотя знал Ладу всего несколько дней.

— Хорошо. Вернемся к началу нашего содержательного диалога. Что случилось с Муромским? И не вздумай снова врать!

— Тварь убила, — ответил я, глядя наставнику прямо в глаза. — Это правда. Распорола живот когтями. Он умирал в муках.

— Умирал, говоришь? — Гдовский прищурился. — А третья руна на запястье Ростовского ночью во сне загорелась? Когда он одногазового змея душил? Или, может, Единый снизошел с Великого Древа и даровал ему ее за красивые глаза?

Я снова промолчал. Что я мог сказать? Что Ростовский добил умирающего товарища? Что я чуть не убил за это его самого? Что в нашей команде начинается раскол?

Гдовский какое-то время изучал меня, барабаня пальцами по столу. Звук был мерный, гипнотический, как капли дождя по крыше.

— Знаешь, Псковский, — наконец сказал он, — ты неплохой командир. Жесткий, решительный, способный добиваться поставленных целей. Но у тебя есть одна проблема.

Он встал и подошел к пологу и раздвинул его, глядя на плац, где все еще стояли кадеты.

— Ты пытаешься сохранить человечность в мире, где она — роскошь, которую мало кто может себе позволить. Это благородно. Это достойно уважения. И это тебя погубит. Так что бери пример с Ростовского — убив смертельно раненого товарища, он поступил целесообразно!

Я тоже поднялся.

— Если я полностью потеряю человечность, то ради чего тогда сражаться?

Гдовский обернулся, и на его лице появилось странное выражение — не то жалость, не то понимание.

— Ради жизни, кадет. Просто ради жизни. Все остальное — философия для тех, кто может себе ее позволить.

Он вернулся к столу и сел.

— Ладно, хватит лирики. Что касается твоих ночных похождений — официально я ничего не знаю. Но воевода в ярости из-за потерь. Если пропажи продолжатся, он может принять радикальные меры. Ты меня понял?

— Так точно, наставник.

— И еще. Следи за Ростовским. Парень получил третью Руну и может возомнить себя равным тебе. Это опасно. Не только для тебя, но и для единства команды.

— Я держу ситуацию под контролем.

Гдовский скептически хмыкнул:

— Надеюсь. Потому что если в команде начнется резня, отвечать будешь ты. Персонально. Головой.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Свободен, кадет. Сегодняшнюю тренировку проведешь сам. Я буду занят — готовлю отчет для воеводы. Вечером в Крепости состоится внеочередное собрание. Явка обязательна.

— Есть, наставник.

Я развернулся и направился к выходу, но он остановил меня.

— Псковский? Та девчонка, ради которой ты убил троих… Она того стоила?

Я обернулся и встретил его серьезный взгляд.

— Двоих, третьего она сама добила. И да. Стоила.

Гдовский кивнул.

— Тогда не жалей о сделанном. Но будь осторожен. Любовь на Играх — самая опасная слабость. Она делает нас зависимыми. А зависимость на Играх приводит к смерти.

С этими словами он отвернулся, дав понять, что аудиенция окончена. Я вышел из палатки, щурясь от яркого утреннего солнца. Туман окончательно рассеялся, и день обещал быть ясным.

Кадеты сохраняли строй, но дисциплина явно начала хромать: до меня доносились негромкие разговоры и смешки.

— Вольно! — скомандовал я. — Десять минут на сборы, затем тренировка на нашей поляне!

Строй мгновенно рассыпался. Парни и девчонки заспешили к палаткам, обмениваясь впечатлениями и строя догадки о причинах утреннего построения. Свят и Вележская подошли ко мне.

— Ну что? — спросил Свят с беспокойством. — Гдовский в курсе?

— Догадывается, — коротко ответил я. — Но доказательств у него нет.

— А Ростовский? — Вележская кивнула в сторону Юрия, который беседовал с десятниками. — Он теперь опасен вдвойне.

— Справимся, — отрезал я. — Но держитесь настороже.

Тренировка на поляне началась как обычно. Солнце поднялось выше, прогревая воздух и высушивая росу на траве. Кадеты разбились на пары и приступили к отработке базовых приемов. Лес наполнился стуком деревянных клинков, криками и тяжелым дыханием сражающихся — привычными звуками, сопровождашими боевую подготовку.

Я прошелся между сражающимися, поправляя стойки и указывая на ошибки. Работа командира была рутинной, но необходимой. Каждый неотработанный прием, каждая неисправленная ошибка могли стоить жизни в реальном бою. Можно было бесконечно убеждать себя, что жизнь кадетов не стоит ничего, потому что большинство из них все равно погибнет, но правила на Играх могли измениться в любой момент.

Я остановился среди парней и девчонок из отряда Муромского. После гибели Данилы нужно было назначить нового десятника. Мой выбор пал на Федора Росинского — крепкого парня с хорошими боевыми навыками и врожденным чувством дисциплины.

— Отставить бой! — приказал я. — Федор, подойди!

Росинский кивнул и подбежал ко мне.

— Слушаю, командир!

— С этого момента ты десятник вместо Муромского. Отряд хорошо тебе известен, — я указал на десять кадетов. — Отвечаешь за их подготовку и дисциплину. Справишься?

Парень выпрямился, и на его лице появилось выражение гордости, смешанной с тревогой.

— Так точно! Не подведу!

— Надеюсь. Приступай.

Я огляделся в поисках достойного противника для спарринга. Взгляд остановился на Ростовском. После вчерашнего инцидента между нами повисло напряжение, которое чувствовали все.

Команда ждала — что будет дальше? Открытый конфликт? Показательная расправа с моей стороны? Или холодная война, которая рано или поздно выльется в кровопролитие?

Я решил, что лучший способ разрядить обстановку и сгладить сомнения — провести с ним показательный бой. Пусть все увидят, что мы можем сражаться друг с другом, не пытаясь убить.

— Ростовский! — позвал я.

Он обернулся, и на его лице появилась та самая полуулыбка, которая всегда меня раздражала.

— Да, командир?

— Предлагаю спарринг. Ты и я. Давай покажем остальным, как должны драться трехрунники.

— С удовольствием, — его глаза вспыхнули ярче. — На стальных мечах или деревянных?

Парень пошел на явную провокацию. Стальные мечи означали риск серьезных травм или даже смерти. Учитывая вчерашние события, это был вызов.

— Я не удами меряться предлагаю, а тренировку, — ответил я спокойно. — Деревянные.

— Как скажешь, командир, — Ростовский пожал плечами, но в глазах промелькнуло разочарование.

Мы взяли тренировочные мечи и вышли в центр поляны. Остальные сражения прекратились — все хотели посмотреть на схватку двух сильнейших бойцов команды. Кадеты образовали широкий круг, негромко переговариваясь и делая ставки.

Встав друг напротив друга, мы синхронно активировали Руны. Неоновое сияние охватило наши тела, создавая вокруг едва видимую ауру Силы, а на запястьях вспыхнули Руны. Три руны против трех — я впервые сражался с равным противником.

Ростовский атаковал первым — провел стремительный выпад, целящий в грудь. Я парировал и тут же контратаковал, проверяя его защиту. Деревянные мечи встретились с громким треском, и я почувствовал силу удара Юрия. Да, третья Руна его изменила. Он стал быстрее, сильнее и опаснее.

— Неплохо для новичка-трехрунника, — бросил я, уходя от рубящего удара.

— Я быстро учусь, — парировал Ростовский, и его меч описал сложную восьмерку.

Я отбил все удары, но это потребовало усилий. Ростовский не просто получил Силу — он умел ею пользоваться. Его движения были выверенными, техника — отточенной. До Игр он тренировался достаточно долго и упорно, чтобы научиться выжимать из тела максимум.

Мы кружили по поляне, обмениваясь ударами. Это был не просто спарринг — это была демонстрация силы, скорости и мастерства. Каждый удар, каждый блок, каждое движение были рассчитаны не только на поражение противника, но и на оценку зрителей.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Псковский? — спросил Ростовский, блокируя мою очередную атаку. — Ты слишком много думаешь.

Внезапно он совершил пространственный скачок — использовал ту же способность, что была у меня. В следующее мгновение он материализовался за моей спиной, нанося удар.

Но я ждал этого. Мой собственный скачок переместил меня в сторону, и меч Ростовского рассек воздух. Я развернулся и атаковал, вкладывая в удар всю силу трех Рун.

Ростовский едва успел выставить блок. Сила удара отбросила Юрия на несколько шагов, и на его лице появилось выражение смесь удивленя и уважения.

— А ты сильнее, чем я думал, — признал он.

— Взаимно, — ответил я.

Мы снова сошлись в схватке. На этот раз бой был более яростным, более личным. Каждый хотел доказать свое превосходство, но наши силы были практически равны. Турисаз давала нам обоим одинаковые преимущества — высокую скорость, быструю реакцию и способность к коротким перемещениям.

Пот заливал глаза, дыхание участилось, но мы продолжали драться. Вокруг стоял гул — кадеты комментировали бой, подбадривали, улюлюкали и свистели. Для них это было шоу, демонстрация того, какими они могут стать, если проживут на Играх достаточно долго.

— Почему ты защищаешь их? — спросил Ростовский, блокируя мой выпад. — Слабых? Тех, кто все равно умрет?

— Потому что я еще помню, что значит быть человеком, — ответил я, переходя в контратаку.

— Сентиментальность, — он усмехнулся, уклоняясь. — Она тебя погубит.

— Возможно. Но я предпочту умереть человеком, чем жить чудовищем.

— Громкие слова! — Ростовский нанес серию быстрых ударов. — Дешевый пафос! Но мы оба знаем правду. Ты такой же, как я. Просто еще не готов это признать.

Его слова злили, потому что в них была доля истины. С каждым днем, с каждым убийством я чувствовал, как меняюсь. Как что-то темное росло внутри, питаясь чужой кровью и смертью.

Финальная атака была синхронной. Мы оба переместились навстречу друг другу, и наши мечи столкнулись с оглушительным треском. Сила удара была такой, что оба деревянных клинка не выдержали и сломались. Мы замерли, скрестив сломанные мечи перед собой и глядя друг другу в глаза. Тяжело дыша, вспотевшие и уставшие мы молча смотрели друг на друга и не хотели уступать.

— Ничья, — констатировал я.

— Пока ничья, — добавил Ростовский.

Вокруг раздались аплодисменты и крики. Кадеты были впечатлены увиденным. Но мы с Юрием не обращали на них внимания, продолжая смотреть друг другу в глаза.

— Командир, мы заключили союз, — напомнил Ростовский достаточно громко, чтобы слышали все окружающие. — И для меня договор в силе, несмотря ни на что!

— Для меня — тоже, — ответил я.

Мы одновременно опустили сломанные мечи и разошлись. Показательный бой окончился вничью, что было лучшим исходом для всех. Никто из нас не потерял лицо, оба показали силу, и команда увидела, что ее лидеры могут сотрудничать.

Юрий играл свою игру, но она не противоречила моей. Публичное подтверждение союза должно было успокоить команду, показать, что между нами нет открытой вражды. Более того, Ростовский во всеуслышание признал, что принимает мое лидерство.

Он был искренен, я чувствовал это, но не мог понять — радует меня его искренность или нет.