Игры Ариев. Книга вторая

Глава 4 В шкуре командира

Погода на Ладоге испортилась, дул прохладный ветер, несущий запах хвои и дыма погребальных костров. Облака низко нависали над Крепостью, обещая скорый дождь. В их серой массе то и дело мелькали просветы, сквозь которые пробивались лучи солнца, опадая на землю размытыми золотистыми пятнами.

Я стоял на плацу рядом с наставником Гдовским, подняв взгляд к серому небу. На неровный строй кадетов, в котором я сам стоял еще вчера, мне смотреть не хотелось. Немытые головы, незаплетенные косы, кое-как застегнутая одежда, сутулые спины.

Не строй чистокровных ариев, а сброд безруней! Мне предстояло командовать этим сбродом, превратить их в подобие боевой единицы. И то, что я видел, вызывало лишь омерзение.

— С сегодняшнего дня, — голос Гдовского звучал размеренно и жестко, словно удары молота по наковальне, — начинаются обещанные командные состязания. Рейтинговая система проста: каждый кадет по результатам прошедшего дня получает индивидуальную оценку — от нуля до десяти. Команда получает средний балл. По итогам недели самые слабые кадеты из каждой команды бьются на арене. За право на жизнь.

По рядам пробежал шепоток, быстро стихший под тяжелым взглядом наставника. Страх — великий мотиватор, и наставник умел им пользоваться мастерски.

— Ваш командир в представлениях не нуждается, — Гдовский кивнул в мою сторону, и все взгляды обратились на меня. — С сегодняшнего дня он — моя правая рука, и вы должны исполнять его приказы с тем же рвением, с которым исполняете мои!

— И какие у него права? — задал вопрос княжич Белозерский, огромный детина с постоянно кривящимся в ухмылке ртом и маленькими, глубоко посаженными глазками.

— Царь и бог для вас я, — Гдовский улыбнулся, демонстрируя идеально ровные белые зубы, словно оскал хищника перед прыжком, — а Псковский — моя длань! Олег — ваш командир, кадет, и вправе требовать от вас всего, что не противоречит правилам и моим приказам!

Наставник повернулся ко мне.

— Кадет Псковский, принимай командование! — Гдовский усмехнулся. — Сегодня вы бежите без меня — буду ждать вас на поляне!

И наставник растворился в воздухе.

Я оглядел строй кадетов, шумящих теперь, словно торговки в базарный день. Разговаривали все сразу, не слушая друг друга, будто нарочно создавая хаос и вызывая раздражение.

Мое восприятие изменилось или раньше я не замечал этого, сам находясь внутри строя, как рыба не замечает воды, в которой плавает?

Мне нужно было завоевать их уважение. А сделать это я мог, лишь посеяв страх в душах. Сразу, с первого дня. С первого приказа. Показать силу и уверенность, стать тем, за кем они пойдут — если не по доброй воле, то из страха.

— Тишина! — рявкнул я, активировав Руны.

Золотистое свечение охватило мое запястья, и я почувствовал, как по телу разливается сила, как упругие волны энергии расходятся от меня во все стороны. Но шум не стих — демонстрация неподчинения была явной и вызывающей. Я понимал, что это проверка, попытка нащупать границы моей власти и моего терпения. И я не собирался ее проваливать.

— Представляться мне не нужно, — начал я, когда стало относительно тихо, — поэтому начну с требований, которые обязательны к исполнению. Пару слов о дисциплине. Мы не в армии, но когда говорит старший, разговоры в строю не допускаются. Если возникает горячее желание меня перебить, то засуньте свой язык в собственную задницу!

Кадеты возмущенно зашумели. Но я ждал этого момента, как охотник ждет, когда жертва приблизится на расстояние выстрела.

— Разговоры прекратить! — рявкнул я, и приказ возымел действие, но лишь на краткий миг.

Через несколько секунд шум возобновился, и громче всех говорил Белозерский. Он потешался надо мной, используя нелицеприятные эпитеты и обсценную лексику. Театрально прикрывал рот ладонью, словно в дешевом спектакле, но говорил достаточно громко, чтобы его услышали стоящие рядом и, разумеется, я.

Я улыбнулся — холодно и безжалостно. Воздух вокруг меня начал вибрировать, как марево над раскалённым камнем. Руны на моем запястье вспыхнули, мир на мгновение смазался, как размытая акварель под дождем, и я оказался рядом с шутником.

Я намеренно ударил слабо — три Руны давали мне серьезное преимущество, и я легко мог сломать ему шею. Но устраивать показательную казнь в первый же день не входило в мои планы. Белозерский, кубарем покатился влево, сбивая с ног соседей, как фигуры в городках.

— Всем встать! — приказал я. — Выровнять строй!

Кадеты исполнили приказ с поспешностью, которая еще недавно показалась бы мне невозможной, и уставились на меня, широко раскрыв глаза, будто увидели впервые. В их взглядах читалось потрясение, словно они только сейчас осознали, что я — не просто один из них, получивший временную власть, а человек с которым нужно считаться. Я с удовольствием наблюдал за вытянувшимися от удивления лицами. Кто-то из девчонок не удержался и тихо присвистнул.

— Кто-то еще хочет обсудить мои распоряжения? — спросил я и медленно прошелся вдоль строя, заглядывая каждому в глаза, словно волк, выбирающий самую слабую овцу в стаде.

Желающих не нашлось, и наконец воцарилась тишина. Было слышно, как где-то далеко в лесу кричит птица, как стучат сердца, как дышат парни и девчонки, еще не принявшие факта, что власть перешла к одному из них. Я физически ощущал эту тишину — она обволакивала меня, как мягкое покрывало, и я купался в ней, наслаждаясь моментом абсолютного контроля.

— На всякий случай поясню! — на моем лице возникла злая улыбка, которая, я знал, выглядела угрожающе. — Я — длань наставника Гдовского! А длань может как дарить ласку, так и карать!

Я сделал паузу и оглядел строй. Все молча внимали моим словам, как прихожане — проповеди сурового пастора. Подействовало. Осталось закрепить эффект, вбить последний гвоздь в крышку гроба их непокорности.

— Итак, вернемся к дисциплине. На построение не опаздываем, приходим вымытыми, выбритыми, причесанными и с зубами, начищенными, как у лошадей перед парадом! Отныне команда делится на два отряда: мужской и женский. Не по половому признаку, а по месту проживания. Старшими отрядов назначаю…

Я сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, и продолжил после того, как в глазах кадетов загорелось любопытство, смешанное с тревогой:

— Назначаю Юрия Ростовского и Ирину Вележскую, соответственно. Вы отвечаете за дисциплину и соблюдение правил в местах нашего компактного проживания! Начнете с наведения порядка сегодня после тренировки!

Я посмотрел в глаза Ростовскому и Вележской, наслаждаясь произведенным эффектом. Сказать, что они были удивлены — значило не сказать ничего. Ростовский стоял с приоткрытым от удивления ртом, а в глазах Ирины читалось откровенное недоверие.

Свят таращился на меня широко распахнутыми глазами, корчил страшные рожи и разве что пальцем у виска не крутил.

— С остальными вопросами будем разбираться по ходу пьесы, а сейчас следуем к нашей поляне! Я — впереди, кадет Тверской замыкает строй! Ваша задача — выдерживать взятый мной темп! Отстающим доктор Святослав Тверской пропишет волшебных стимулов!

Я развернулся и бросился в лес бодрой трусцой. Сзади послышался шорох листвы под ногами, шелест одежды и неровное дыхание. Команда последовала за мной.

Первый шаг был сделан.

Лес встретил нас прохладой и тенью, словно гостеприимный хозяин, раскрывающий объятия усталым путникам. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев, создавая на земле причудливый узор из света и тени.

Темп я выбрал щадящий: чтобы кадеты не задыхались и не отставали, но при этом не могли переговариваться на бегу. Пусть концентрируются на дыхании и своих мыслях. Пусть обдумывают новый порядок вещей. Пусть решают, как будут действовать дальше — подчиняться или сопротивляться, принять мою власть или бороться с ней.

Мне придется быть жестким, даже жестоким. Я должен сплотить команду и приучить их к безоговорочному подчинению, как щенка приучают к хозяину. Только щенков много, а хозяин один. И такой же неопытный, как эти самые щенки. Но они не должны об этом знать. Для них я буду уверенным, знающим и сильным. Пусть видят только маску, а не лицо под ней.

Мне нужны союзники, мне нужна опора. Команде нужны лидеры, за которыми они последуют. Но не равные мне, а именно подчиненные. Такие как Свят, Ростовский и Вележская. Тогда, возможно, мы возьмем власть в конце первого этапа при объединении команд. И сможем пройти второй, когда начнется настоящая игра на выживание.

Мы добрались до поляны без происшествий. Она встретила нас ярким солнечным светом, казавшимся ослепительным после тенистого леса.

Гдовский сидел на поваленном стволе дерева в тени огромного дуба. Его фигура, освещенная пробивающимися сквозь листву солнечными лучами, казалась нереальной, почти призрачной. Увидев нас, он нехотя поднялся и потянулся с видимым удовольствием, как сытый кот.

— Молодец, — коротко сказал он, остановив меня жестом руки, когда я открыл рот, чтобы отдать рапорт. — Проведи тренировку сам. Хочу оценить твои организаторские таланты.

Он демонстративно уселся обратно, сорвал длинную травинку и принялся жевать ее, глядя на нас из-под полуприкрытых век, словно сытый лев, наблюдающий за игрой молодых львят.

Я развернулся к строю.

— Разбиться на пары и построиться в два круга — внешний и внутренний!

Кадеты принялись формировать пары, как танцоры перед началом сложного танца. Девчонки — с девчонками, парни — с парнями. Все как обычно, по схеме, заданной Гдовским.

— Стоп! — скомандовал я. — Перемешаться! Девушки с парнями!

Такого от меня не ожидал никто. Между парнями и девчонками на тренировках негласно существовала граница, невидимая, но непреодолимая, как стена. В стычках с Тварями или на арене пол не имел значения, но на тренировках разделение сохранялось.

Даже Гдовский удивленно вскинул брови, услышав мой приказ, словно я сделал что-то непредсказуемое, выходящее за рамки его ожиданий. Он никак не отреагировал на вопросительные взгляды кадетов, и они вновь воззрились на меня.

— Что, струсили? — ухмыльнулся я, глядя на застывших кадетов, как статуи в парке. — Боитесь, что девчонки надерут вам задницы? Или, наоборот, страшно сразиться с парнями, которые тяжелее и физически сильнее вас? А Руны вам на что?

Не возразил никто. Все молча разбились по парам и уставились на меня в ожидании. Вележская выбрала в соперники Тверского, и он густо покраснел. При виде Ирины к его щекам всегда приливала кровь, и я подозревал, что не только к щекам.

— Предупреждаю сразу, — громко сказал я, — если кто-то кого-то случайно убьет, то будет иметь дело со мной. А я руководствуюсь прекрасным древним принципом: око за око!

Я сделал паузу, обводя взглядом кадетов, которые прекратили дышать от напряжения. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как с травинок падают капли росы.

— Доставайте тренировочные мечи! — приказал я. — Сегодня тренируем вливание Рунной Силы в оружие. Круги начинают двигаться по часовой стрелке! Внутренний — стоит, внешний — перемещается. Новый партнер — через каждые три минуты! Спарринг начинается по моему сигналу!

Я поднес пальцы к губам и издал пронзительный свист — этому меня научили друзья безруни в детстве.

Пары сошлись, и началась схватка. Вначале кадеты сражались вяло, словно актеры на репетиции, но постепенно начали входить во вкус. Клинки окутало золотое свечение — они вливали Рунную Силу в свои деревянные мечи и ускоряли темп.

— Быстрее! — крикнул я, обходя круг и внимательно наблюдая за каждым, как дирижер за оркестром. — Покажите, на что способны! Будете халтурить — назначу дополнительную пробежку ночью! По лесу, полному Тварей!

Удары стали жестче, свечение ярче. На лицах кадетов засверкали капли пота. Они скатывались по напряженным мышцам и впитывались в рубища. Воздух наполнился запахом разогретых тел, пылью и ароматом тлеющего дерева.

Я свистнул, и внешний круг сдвинулся, как хорошо смазанный механизм. Новые пары. Снова свисток. Снова бой.

Нужен был показательный спарринг. Мне следовало продемонстрировать свою Силу перед всей командой, вбить в их сознание понимание — кто здесь главный, кому они подчиняются. И я выбрал того, с кем буду биться.

— Ростовский! — крикнул я, когда круги снова сдвинулись. — Ко мне!

Юрий выбрался из круга и подошел, опустив меч. Посмотрел на безучастное лицо Гдовского, недовольно сверкнул глазами, но спорить не стал. Что-то в моем тоне, в моей позе подсказало ему — это не тот момент, когда можно выказывать неповиновение.

Мы с Юрием встали в центр поляны, сначала просто примеряясь друг к другу, как танцоры перед сложным па. Тренировочный меч в моей руке казался легким, как перышко. С тремя Рунами я ощущал его продолжением своего тела, как дополнительную конечность, послушную малейшему импульсу воли.

Мы двинулись по кругу, как два хищника перед схваткой. Две Руны на запястье Ростовского вспыхнули золотистым светом, а тело окутало неоновое свечение. Тренировочный меч в руке тоже засветился — неярко, но стабильно, без мерцания.

Я активировал свои Руны и ощутил, как по телу растекается Сила. Окутавшее меня неоновое свечение было насыщеннее — сказывалось преимущество в виде третьей Руны. Меч тоже пылал значительно ярче.

Ростовский атаковал первым. Резко, без предупреждения, как учил нас Гдовский. Его меч описал широкую дугу, целясь мне в голову. Обычная атака, предсказуемая и легко блокируемая, как первый ход в шахматной партии.

Я парировал удар и сделал выпад в ответ. Юрий отклонился, уходя от моего клинка, и тут же нанес новый удар — уже более сложный, сделав обманное движение корпусом. Мы закружились в смертоносном танце, нанося и блокируя удары.

Деревянные мечи в наших руках двигались так быстро, что, казалось, материя меняет свои свойства, превращаясь в размытые полосы света. Слышен был только свист рассекаемого воздуха и глухой треск соприкасающихся клинков.

Мое тело действовало само, без участия разума. Шаг, блок, выпад, поворот, снова выпад. Уроки Ивана Петровича и отца не прошли даром.

Движения Ростовского казались замедленными, словно время для меня текло иначе, и он двигался в толще воды. Третья Руна давала такое преимущество перед двухрунником, что бой мог показаться нечестным, как схватка между взрослым воином и подростком.

Именно поэтому я подставился. Совсем немного — чуть замедлился, на долю секунды задержался с блоком, как спортсмен, решивший дать фору сопернику. Но Ростовский заметил. Его клинок скользнул по моему плечу, и я почувствовал резкую боль, словно от укуса осы. Безруня такой удар мог бы покалечить, но не трехрунника.

Я наблюдал за реакцией Юрия. В его глазах мелькнуло удовлетворение, смешанное с удивлением, как у ребенка, неожиданно получившего вожделенную игрушку. Ростовский не ожидал, что сможет задеть меня. Это было хорошо — я хотел, чтобы он поверил в свою силу и мою уязвимость.

В следующий миг я нанес контрудар — резкий, быстрый, точный, как укус змеи. Меч прошел сквозь защиту Юрия и уперся в его грудь. Не сильно, я просто обозначил место поражения, которое в драке на боевых мечах привело бы к смерти.

— Ты мертв, — спокойно сказал я, и отступил, позволяя парню перевести дыхание.

Первый раунд был за мной. Мы разошлись по краям импровизированной арены, как гладиаторы, сражавшиеся перед заполненными трибунами. Только нашей ареной была лесная поляна, а зрителями — кадеты, затаившие дыхание от напряжения, как зрители в театре перед кульминацией драмы.

— Второй раунд! — объявил я, и мы снова сошлись в схватке.

На этот раз Ростовский был осторожнее. Он не торопился атаковать, а выжидал, кружа вокруг меня, как волк вокруг раненого оленя. Его взгляд не отрывался от моей правой кисти, парень внимательно следил за каждым моим движением.

Я сделал ложный выпад, и Юрий среагировал, отклонившись в сторону. Но это была ловушка — я резко сменил направление атаки и обрушил удар на его незащищенный бок. Клинок остановился в миллиметре от ребер, словно замороженный в воздухе.

— Снова мертв, — я улыбнулся, отступая.

Ростовский стиснул зубы, но ничего не сказал. В его глазах тлела ярость — нечеловеческая, животная, словно в нем проснулся древний, дикий предок. Ему не нравилось проигрывать, особенно перед командой, перед девушками, перед Гдовским, чей взгляд он явно ощущал спиной.

Третий раунд начался с яростной атаки Ростовского. Клинок двигался как живое существо, будто движения Юрия направлял он, а не наоборот. Свечение стало ярче, золотистые всполохи окутали лезвие, сделав его похожим на вытянутый язык пламени, танцующий на ветру.

Я блокировал удар за ударом, чувствуя, как взаимодействуют наши Силы. Две Руны против трех. Схватка не была по-настоящему честной, нанести серьезный удар Юрий все равно бы не смог. Я специально принимал открытую стойку, предлагая ему атаковать и наблюдая, как его глаза загораются при виде очередной мнимой уязвимости.

Я снова позволил ему достать меня — пропустил быстрый укол в предплечье, сделав вид, что на мгновение потерял концентрацию. Боль была мимолетной, несерьезной, как укус комара. Но гордость на лице Ростовского, когда он увидел гримасу на моем, стоила этой мелкой жертвы.

А в следующий миг я развернулся и оказался за его спиной, словно материализовавшись из воздуха. Мой меч уперся в основание шеи — в место, удар в которое может оборвать жизнь за долю секунды.

— И снова мертв.

Четвертый раунд был самым коротким. Ростовский явно устал, но не сдавался, как загнанный зверь, продолжающий огрызаться. Его движения замедлились, а свечение меча потускнело. Я решил, что этот акт пьесы пора заканчивать, и пошел в атаку.

Удар, еще удар, блок, финт, снова удар… Я шел напролом и теснил Юрия к краю поляны, не давая опомниться. Он отчаянно защищался, но его блоки становились все слабее и неувереннее, словно мышцы рук отказывались подчиняться.

Наконец, я сделал подсечку — резким движением ноги выбил землю из-под его ног и Ростовский грохнулся на спину. Мой меч тут же уперся ему в горло, а взгляд — во взбешенные глаза.

— Четыре — ноль, — сказал я и протянул руку, чтобы помочь встать.

Юрий посмотрел на мою руку, как на змею, готовую укусить. Но затем отвел взгляд и криво улыбнулся. Он взялся за мою ладонь, поднялся на ноги и сделал шаг вперед.

Мы стояли лицом к лицу, держась за руки и глядя друг другу в глаза. В его взгляде читался вопрос, который он не решался задать перед всеми. Вопрос, который мог изменить расстановку сил в нашей команде.

Пятый раунд начался без объявления. Ростовский атаковал сразу, как только мы разошлись, попытавшись застать меня врасплох. Я парировал его удары, внимательно следя за движениями парня. Он начал действовать более расчетливо и экономно. Берег силы, как путник последнюю флягу воды в пустыне.

На этот раз я намеренно замедлял свои реакции, делал ошибки в защите и открывался для его ударов, словно неопытный боец. Ростовский заметил это и начал использовать мои огрехи, нанося чувствительные уколы и порезы, словно художник, добавляющий штрихи к картине золотой кистью.

После особенно удачного выпада, когда его клинок скользнул по моей щеке, оставив саднящую царапину, я споткнулся о корень и упал, как подкошенный. Ростовский не преминул воспользоваться моей оплошностью и тут же приставил меч к моему горлу, словно палач к шее осужденного.

— Ты мертв, — он повторил мои слова с легкой улыбкой на губах.

Я улыбнулся в ответ:

— Достойная победа.

Юрий протянул мне руку, и я сжал ее, принимая помощь. Он рывком поднял меня с земли, притянул ближе и прильнул к уху.

— Зачем ты мне поддался? — прошептал он с искренним недоумением. — Зачем назначил старшим? Что за игру ты затеял?

— Никакой игры, — так же тихо ответил я. — Мне нужна стая, а не свора озлобленных друг на друга дворняг. И я предлагаю действовать вместе!

— А как же твой Тверской? — в его голосе прозвучала жесткая ирония.

— Он тоже будет с нами.

— А Вележская — с кем будет она? — уточнил Юрий с привычной ему язвительной интонацией.

— Это ей решать…

Я вдруг заметил, что тренировка прекратилась. Спарринги остановились, и все кадеты собрались вокруг, наблюдая за мной и Ростовским.

— Кто дал команду остановить бой? — рявкнул я, оглядывая притихших кадетов, словно учитель, заставший класс за шалостью. — Возобновить схватки!

Я активировал Руны и взмахнул мечом.

— Позже поговорим⁈ — предложил я Ростовскому.

Какое-то время он молча смотрел мне в глаза, а затем кивнул и присоединился к сражающимся.

Второй шаг был сделан. Но это было лишь начало пути.