Игры Ариев. Книга вторая

Глава 7 Еще одно убийство

Каменные стены Крепости вибрировали от непрерывного гомона тысячеголовой толпы, словно древний горн, раздуваемый дыханием сотен ртов. Вместо скромных столиков для голосования у подножия башни были подготовлены боевые арены — двенадцать каменных черных кругов.

Все мы собрались здесь ради одного — узнать результаты соревнований второй недели Игр. Семь дней, которые определили, кто из кадетов останется среди живых, а чьи изувеченные тела отправятся в огонь погребального костра.

Прошедшая неделя превратилась в бесконечную череду безликих дней, где каждый был подобен предыдущему, словно страницы одной и той же книги, читаемой снова и снова.

Утренний подъем до первых лучей солнца, когда мир еще дремал в объятиях ночи. Марш-бросок по лесным чащобам. Изнурительная тренировка, превращающая тело в налитый болью узел мышц. Бесконечные упражнения с холодным оружием, когда металл становился продолжением руки, и звон стали звучал в унисон с ритмом мерцающих на запястье Рун. А после обеда — монотонные лекции профессора Борецкого о тонкостях классификации Тварей, убаюкивающий голос которого клонил в сон. И каждую ночь — мои персональные охотничьи вылазки, ставшие темным ритуалом, утоляющим жажду риска и дарящим упоение от побед.

Лес за пределами Крепости стал моим храмом и моей исповедальней. Охота на монстров превратилась в своеобразную терапию — я убивал их столько, что давно сбился со счета. Их иссиня-черные туши усеивали окрестные чащи, словно темные цветы зловещего сада. С каждым вечером приходилось уходить все дальше от стен Крепости, пробираясь в самое сердце древнего бора, где еще оставались Твари, не успевшие спастись от моего клинка.

Ночная охота заострила мои ощущения — я различал малейший шорох в траве, улавливал тончайшие оттенки запахов, видел в темноте так, словно ночной лес был залит светом полной Луны. Руны изменяли меня неумолимо и необратимо. Я страшился этих изменений, постоянно прислушивался к себе, но не противился им, воспринимая их как неизбежную плату за обретение Рунной Силы.

Профессор Борецкий методично погружал нас в свою стихию — классификация Тварей. Мы постигали их иерархию, изучали анатомию до мельчайших подробностей, запоминали уязвимые места каждого вида. Днем я анализировал их на схемах и рисунках, а ночью видел воочию.

Твари, подобные той, которую я убил в клетке, больше мне не попадалась. Все другие создания были лишь бледными копиями, механическими марионетками, движимыми простейшими инстинктами: охотиться и убивать. И в этой примитивности таилась опасность — они были предсказуемы, но никогда не отступали.

Монотонная рутина затягивала нас в свои железные объятия, превращая существование в бесконечный цикл одинаковых действий. От этого механического бытия нас должен был вырвать предстоящий Отбор. Хотя называть его следовало бы иначе — узаконенной резней, санкционированным убийством, ритуальным кровопусканием. Древним словом «жертвоприношение», за которыми скрывались страшные реалии нашего прошлого.

За неделю я полностью реорганизовал нашу команду. Изучил каждого кадета, словно открытую книгу, в которой можно прочесть и сильные стороны, и слабости, и скрытые страхи. Я поделил команду на семь отделений по десятку бойцов, назначив во главе каждого лучших.

В число десятников не вошли ни Свят, ни Ростовский, ни Вележская. Это было сознательное решение — я не хотел позволять им создавать собственные группы влияния и контролировать кадетов напрямую. Они были слишком амбициозны для роли младшего командного состава, и слишком умны, чтобы довольствоваться вторыми ролями. Каждый из них видел себя командиром, и эту жажду власти нужно было держать под контролем.

Дрессировка команды проходила без скидок на усталость или слабость. Я требовал выкладки на сто процентов, полной самоотдачи, когда каждый удар мечом был вопросом жизни и смерти. Большинство подчинялись командным окрикам и пламенным речам, прогнувшись под моим ежедневным прессингом. Но находились и такие, с кем приходилось разговаривать на более понятном языке — языке силы.

Физические аргументы оказались наиболее убедительными и универсальными. После нескольких показательных разборок с зачинщиками мелких бунтов, команда обрела необходимую сплоченность. Страх стал цементом, скрепляющим нашу группу — способ примитивный, но весьма эффективный.

К моему удивлению, Ростовский исполнял приказы беспрекословно, общаясь со мной подчеркнуто вежливо. В этой показной учтивости сквозило плохо скрываемое соперничество — я постоянно видел в его глазах холодный расчет, словно он прикидывал оптимальный момент для удара в спину. Его располагающая улыбка была маской, за которой таился хищник, терпеливо выжидающий момент для атаки.

Вележская превратилась в ледяную статую. Она исправно посещала построения, следила за дисциплиной среди девушек, поддерживала во всем, но смотрела сквозь меня, словно я перестал для нее существовать. А все тепло и симпатию выплескивала на Свята, расцветая подобно подснежнику на весеннем солнце, когда он появлялся рядом.

Этот театр одного актера забавлял и раздражал одновременно. Каждое утро после возбуждающих снов я остро жалел о решении отвергнуть девчонку. Регулярный секс был бы весьма полезен для снижения агрессии, которую я реализовывал, охотясь на Тварей. Вынужденное воздержание изнутри точило не меня одного — я видел голодные взгляды, которыми обменивались парни и девушки во время тренировок.

Сексуальная неудовлетворенность усиливалась с каждым днем, и кадеты образовывали пары, ища утешения в объятиях друг друга. В этих союзах смешивались искренние чувства и желание сбежать от реальности, хотя бы на время забыв о смертельной опасности, которая висела над нами дамокловым мечом.

Строгие запреты наставников пока сдерживали напор, как дамба сдерживает весенний паводок. Но я понимал — вскоре плотина рухнет, и тогда ночной лес превратится в огромный бордель под открытым небом, где чувственность смешается с отчаянием, а страсть начисто сметет страх перед наказанием.

Гдовский предоставил мне полную автономию, храня загадочное молчание о критериях оценки работы кадетов. Он строго следил лишь за соблюдением расписания, но начисляемые ежедневно баллы держал в строжайшем секрете. Это была азартная игра с неизвестными правилами и невидимыми картами, ставкой в которой была чья-то жизнь.

Каждый вечер я видел, как наставник что-то записывает в толстом гроссбухе, но попытки выяснить систему оценок разбивались о его невозмутимый взгляд. Неведение становилось дополнительным инструментом давления — мы работали вслепую и выкладывались по полной в надежде не оказаться в рядах аутсайдеров.

Князь Ладожский медленно поднялся на возвышение, прервав поток моих мыслей. Его могучая фигура отбрасывала длинную тень в лучах заходящего дня, тень, которая казалась физическим воплощением его власти.

— Добрый вечер, будущие воины Руси! — произнес воевода, и его голос прокатился над площадью, заглушив шум. — Пришло время подвести итоги и узнать, кто достоин продолжить путь ария, а кому суждено стать удобрением для матушки-земли.

Три громадных экрана на стене Башни ожили, демонстрируя турнирную таблицу. По прихоти судьбы или злой иронии небес наша команда с номером семь оказалась на седьмой позиции. Весьма посредственный результат, который грозил большими неприятностями в ближайшем будущем.

На площади воцарилась тишина, каждый просчитывал свои шансы и силился понять систему оценки. Вглядываясь в светящиеся цифры, я понял, что означало соседство шестого и седьмого мест. Кадетам наших команд предстояло скрестить мечи друг с другом.

Самым сильным в нашем отряде ожидаемо оказался я — три Руны давали неоспоримое преимущество. А самым слабым — Мария, хрупкая девушка из Смоленска, которая с самого начала попала в тройку кандидатов на роль жертвы в этом кровавом спектакле.

Противниками, занявшими шестое место, оказались бойцы десятой команды. Их слабым звеном стал юноша из Тверского апостолного княжества — Игорь Савостинский. Я поймал взгляд Свята и увидел, как его лицо мрачнеет, словно перед грозой. В глазах друга отразилась целая буря эмоций — от удивления до глубокого отчаяния.

— Что случилось? — тихо спросил я, толкнув его локтем. — Ты его знаешь?

— Мы три года за одной партой просидели, — глухо ответил Свят, не отрывая взгляда от экрана. — Учились вместе. Вместе озорничали, вместе зубрили уроки, даже порно вместе смотрели. Хороший парень… И отличный друг…

Голос Свята дрожал от едва сдерживаемых эмоций. На его скулах вздувались желваки, а пальца на рукояти меча мелко подрагивали.

— Хорошие парни не выживают на Играх Ариев, — я пожал плечами. — Расскажи о его боевых навыках. Это важно.

— Не калечь его, умоляю, — попросил Свят, не ответив на вопрос, и положил руку мне на плечо. — Он не заслужил мучений. Убей быстро, как ты умеешь…

Я уже давно понял, что на Играх нет места сентиментальности, но убивать друга Свята… Это станет еще одним испытанием, и я чувствовал, как внутри меня вновь закипает противоречие между желанием выжить и остатками человечности.

Ладожский объявил о начале боя. Никакой интриги не предвиделось — исход был определен еще до начала боя. Я точно знал, чем все закончится, и это знание ложилось на меня непосильным грузом. Двенадцать пар бойцов застыли друг перед другом в ожидании сигнала Рога. Ожидание тянулось невыносимо долго. Время словно замедлило свой бег, превращая минуты в часы, а часы — в секунды.

Толпа бесновалась, как стадо диких зверей перед кормлением. Наверное, так же неистовствовали зрители Колизея, наблюдая за гладиаторскими боями или травлей людей голодными львами. Тысяча глаз жаждала крови, арии потеряли человеческий облик, превратившись в озверевшую толпу.

Я взошел на арену, и Игорь принял боевую стойку напротив меня. Он глядел настороженно, но без тени страха. Его зеленые глаза горели решимостью — он пришел умереть достойно, как подобает воину. Это вызывало искреннее уважение и одновременно усиливало чувство вины, вызванное предстоящим убийством.

Внешне Савостинский напоминал Свята — те же русые волосы, темно-зеленые глаза, высокие скулы и волевой подбородок. Он мог бы стать сердцеедом, покорителем девичьих душ, но судьба уготовила ему иной финал — быть убитым ради получения руны на потеху возбужденной толпе ровесников.

Проревел Рог, и Рунное поле вспыхнуло, изолировав нас от безумствующих зрителей. Мы видели сквозь мерцающее неоновое поле искаженные азартом лица кадетов и наставников, но звуки доносились приглушенно, словно сквозь толщу воды. Этот полупрозрачный купол создавал иллюзию интимности происходящего, словно нам предстояло исполнить танец смерти только для самих себя.

Я сделал пробный выпад, оценивая противника. Парень явно уступал мне в мастерстве — его движения были резковаты, а стойка не совсем правильная. Даже владей он тремя Рунами вместо одной, победить меня все равно бы не смог. Неравенство сил было очевидно, и это только усиливало горечь предстоящего убийства.

— Ты же понимаешь, чем закончится наш бой? — спросил я, не спеша обходя его по кругу.

Этот психологический прием был жесток, но мне нужно было убедиться, что Игорь осознает неизбежность своей смерти. Лучше пройти через стадию принятия еще до начала настоящего боя.

— Догадываюсь, — парень кивнул, сохраняя концентрацию. — Но сдаваться не собираюсь. Умру, как воин, а не как овца на бойне!

В его голосе не было бравады или ложной храбрости. Он признавал факты, но был исполнен непоколебимой решимостью стражаться. Игорь Савостинский был готов принять смерть, но лишь на своих условиях.

— Уважаю, — я кивнул. — Покажи тогда, как дерутся в Твери!

Я намеренно выбрал этот подход — дать ему возможность проявить себя, умереть не жертвой, а бойцом. Возможно, это была моя попытка оправдаться перед самим собой, но я искренне желал, чтобы парень умер достойно.

Он атаковал — быстро, но предсказуемо. Сделал классический выпад прямо в грудь, отработанный мной на сотнях тренировок. Я легко отразил удар и контратаковал, сдерживая силу. Зачем раскрывать истинные возможности перед соперничающими командами? Каждое движение, каждый прием анализировался десятками внимательных взглядов.

Савостинский владел мечом, как прилежный ученик — технически грамотно, но без единения с оружием, которое приходит только с годами напряженных тренировок. Его блоки были правильными, но запоздалыми, удары — сильными, но предсказуемыми. Это был воин, который еще не слился со своим клинком в единое целое.

— Ты не показываешь настоящей мощи, — с досадой произнес он после нескольких обменов ударами. — Почему?

— Ты не боишься смерти, — ответил я и сделал неспешный выпад.

— Передай привет Святу, — Игорь попытался атаковать с фланга, меняя стиль. — И скажи, что я не подвел нашего классного наставника!

Последняя просьба умирающего. Слишком добрый для этого мира… Неужели доброта стала недостатком, слабостью, от которой нужно защищать друзей? Какой же извращенный мир мы создали!

— Передам обязательно, — я перехватил его клинок, скрестив лезвия. — Мне придется тебя убить!

— Такова наша участь, — философски ответил Игорь. — Рунные рождаются, чтобы убивать. И чтобы умирать.

Мы сошлись в близком бою, скрестив пылающие золотом клинки. Игорь уперся ногами в землю и навалился всем весом, пытаясь опрокинуть меня грубой силой.

Я чувствовал его напряжение через скрещенные клинки. Мышцы парня дрожали от усилия, на лбу выступил пот, дыхание участилось, а единственная Руна на запястье ярко светилась. Он выкладывался полностью, используя всю свою Силу, а я даже не напрягся.

Неплохой трюк в схватке равных противников, но против меня бесполезный. Одна Руна против трех — это фатальная разница.

— Намеренно затягиваешь бой? — прохрипел Игорь сквозь стиснутые зубы. — Или просто наслаждаешься властью над жизнью?

Его вопрос ранил больнее любого меча. В нем была правда, которую хотелось отринуть. Да, я затягивал бой. Да, часть меня наслаждалась этой властью. И эта часть во мне росла с каждой новой Руной, с каждым убийством.

— Воздаю почести достойному воину, — ответил я, и это тоже была правда. — В нашем безумном мире осталось слишком мало чести.

Я оттолкнул его и вышел из клинча. В зеленых глазах мелькнуло понимание — он осознал, что смерть будет быстрой.

— Спасибо, — просто сказал он, без лишнего пафоса. — Береги Свята. Он слишком добрый для этого мира.

Я молча кивнул и атаковал всерьез. Это была самая чистая атака, на которую я был способен. Три движения моего клинка оборвали жизнь молодого воина за три мгновения. Я почувствовал, как металл проходит сквозь плоть, как режет ткани, как вонзается в быстро бьющееся сердце. Все это заняло меньше секунды.

Я подхватил агонизирующее тело и прижал его к груди. Алая кровь стремительно пропитывала мою одежду, оставляя на коже липкие, горячие пятна. Жизнь парня утекала быстро, как песок сквозь пальцы. Глаза Игоря были широко открыты, и в них отражалось голубое мерцание рунного купола.

— Прости меня, — шепнул я ему на ухо, чувствуя, как обмякает мертвое тело в моих руках.

Эта фраза была малостью в сравнении с тем, что я сделал. Но ничего другого я предложить не мог. Прощения за убийство не бывает, есть только принятие его неизбежности.

Рунный купол погас, и какофония звуков обрушилась на меня, словно лавина. Кровожадные вопли, восторженные возгласы, требования реванша. Кадеты превратились в многоликого хищника, питающегося чужими страданиями. Я старался не смотреть на другие арены, где решались чужие судьбы, но кошмарная реальность настойчиво пробивалась сквозь мои попытки абстрагироваться от происходящего.

Я опустил тело Игоря на черные камни, закрыл ему глаза, выпрямился и взглянул на Свята. То, что я увидел в его взгляде, было хуже любого приговора. В нем читалась не ненависть, не гнев — а глубокая, всепоглощающая печаль. Его глаза словно отражали мою душу, и я видел в этом отражении обретающую силу Тварь.

Я вышел из круга на неверных ногах. Руны на моем запястье пульсировали, словно празднуя очередную победу. Но для меня это была не победа. Это было еще одно поражение в войне за сохранение человечности.

Я посмотрел на свои руки, покрытые кровью Игоря Савостинского. Кровью друга моего друга. Кровью еще одного молодого воина, чья жизнь оборвалась из-за чудовищной системы, которую мы принимали как должное.

Впереди были недели, месяцы Игр. Новые убийства, новая кровь, новые Руны. И с каждым шагом по этому пути я буду все дальше уходить от того, кем был когда-то. Останется ли во мне что-то, кроме хищника по фамилии Псковский, рожденного для убийств?

Это был риторический вопрос. Мой путь был предопределен в момент рождения, и свернуть с него уже невозможно. Я должен идти вперед, убивая и изменяясь, превращаясь в то существо, которое требовала Империя. Которое требовала война с Тварями. В существо, которым я был обязан стать для достижения своей цели — мести Апостольному Роду Псковского.

И пусть Единый смилуется надо мной, когда я дойду до конца этого пути и увижу в зеркале то, во что превратился.