Игры Ариев. Книга вторая

Глава 18 Чувственный порыв

Полночь опустилась на Крепость, укрыв ее плотным покрывалом тьмы. Я лежал в спальном мешке, глядя в темноту и прислушиваясь к размеренному дыханию товарищей. Сон не шел — слишком много мыслей роилось в голове, не давая покоя измученному телу.

Напротив, в спальном мешке мерно посапывал Свят. Даже в темноте я различал очертания его лица — спокойного и умиротворенного. Впервые за много дней на нем не было печати обреченности. Устроенная мной провокация дала результат — из взгляда друга ушла опустошенность и вернулась искра жизни.

Но Свят не стал прежним. Что-то сломалось в нем окончательно, что-то изменилось на фундаментальном уровне. Он больше не смотрел на мир глазами восторженного идеалиста. Теперь в его взгляде читалась настороженность хищника, готового к атаке. Иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный сквозь меня, и видел в нем отражение собственной трансформации.

После вчерашней тренировки он меня избегал. Мы обменялись всего парой фраз — сугубо по делу, о предстоящих боях и тактике. В его глазах больше не было прежнего тепла, только холодное равнодушие и отстраненность.

Вележской он тоже сторонился. Их отношения, и раньше непростые, теперь превратились в молчаливое противостояние. Они старательно избегали друг друга и не разговаривали, а если их взгляды пересекались, то сразу отворачивались. Убийство Анны встало между ними непреодолимой стеной.

Я попытался вытащить парня из эмоциональной ямы, а получилось у меня или нет — покажет только арена. Уже через день она даст знать, вернул Свят веру в себя или спрятал собственную слабость глубоко в душе.

Все кадеты последние дни были угрюмы и погружены в собственные мысли. Возможная близкая смерть накладывала свой отпечаток на наше поведение. Веселые парни стали молчаливыми, болтушки замкнулись в себе, а задиры избегали конфликтов. Гнетущая атмосфера сказалась даже на Ростовском и Вележской.

Юрий стал еще циничнее, его шутки — еще злее. На тренировках он не щадил никого, гоняя кадетов до полного изнеможения. «Лучше пот на тренировке, чем кровь на арене,» — говорил он, и в этом была жестокая правда. Но иногда я ловил его задумчивый взгляд, устремленный в никуда. Даже трехрунник не был застрахован от смерти во время поединка.

С Ириной происходило что-то странное. После получения второй руны она изменилась. Движения стали более быстрыми и хищными. Взгляд — жестче, расчетливее. Она больше не пыталась сблизиться со Святом, хотя раньше искала любой повод для разговора. Вместо этого я несколько раз замечал, как она наблюдает за Ростовским. Не просто смотрит, а разглядывает с вожделением. Ее взгляд скользил по его атлетической фигуре с интересом самки, разглядывающей привлекательного самца.

Или мне только казалось? В напряженной атмосфере ожидания смерти легко было увидеть то, чего нет. А может, Вележская просто искала мужчину-защитника? Свят больше не годился на эту роль — он был сломлен и ненадежен. А трехрунник Ростовский, сильный и циничный, являл собой идеального покровителя для расчетливой и умной девушки.

Вчера на ужине она села рядом с ним, и они о чем-то оживленно переговаривались. Свят сидел по правую руку от меня, уставившись в тарелку, и делал вид, что ничего не замечает. Но я видел, как побелели его пальцы, сжимающие ложку.

Я тряхнул головой, отгоняя пустые мысли. Не мое дело, кто на кого смотрит, и кто с кем разговаривает. У меня хватало собственных проблем. Собственных демонов.

Все мои мысли были о Ладе. Проклятие, даже сейчас, лежа в темноте, я ощущал ее призрачные прикосновения. Вспоминал вкус ее губ, запах волос, тепло упругого тела. Эти воспоминания были одновременно сладкой пыткой и единственным светом в окружающей тьме.

Не только и не столько потому, что у меня вставал на один лишь ее образ — хотя и это тоже. Четыре руны обострили все чувства, включая либидо. Тело, усиленное магией, требовало разрядки с настойчивостью голодного зверя. Каждую ночь мне снились эротические сны, от которых я просыпался взмокший и возбужденный.

Дело было не только в физическом влечении. Я просто хотел быть с ней рядом. Слышать ее голос — мелодичный, с легкой хрипотцой. Видеть улыбку — открытую и искреннюю. Чувствовать тепло ее тела, когда она прижималась ко мне в редкие минуты близости.

Это желание было таким острым, что причиняло почти физическую боль. Быть может, это и есть любовь? Не просто страсть, которую я испытывал ко многим красивым девушкам в Изборском княжестве. Не просто физиологическое влечение к женщине, которое можно утолить с любой симпатичной особой. А нечто большее — желание защищать, оберегать, делить радости и горести. Готовность пожертвовать всем ради ее безопасности.

Я влюбился. Влюбился на Играх Ариев. И это чувство накрыло меня с головой, несмотря на все доводы разума. Оно питалось воспоминаниями о редких встречах, о поцелуях у ручья, о жарком теле, прижимающимся к моему в минуты страсти.

Лада не приходила на наши встречи уже больше недели. После совместной охоты, где я спас Бориса Торопецкого ценой жизни его товарища, она смотрела на меня с таким презрением, что сердце сжималось от безнадежной тоски. В ее глазах я ясно прочитал приговор. «Ты чудовище!» — говорил ее взгляд.

И она была права. Я хладнокровно манипулировал умирающим человеком, превратил его смерть в инструмент для создания союзника. Поступил точно так же, как Ростовский с Данилой. Даже циничнее и изощреннее.

Лада видела, во что я превращаюсь. Видела не парня, который спас ее от насильников, а хладнокровного расчетливого убийцу. Существо, для которого человеческая жизнь — разменная монета в большой игре.

В чем смысл мстить Апостольному князю, если на пути к этой мести я потеряю все человеческое? Какой толк от расплаты за семью, если сам стану таким же чудовищем? Лада была якорем, удерживающим меня на краю пропасти, без нее падение было неизбежным.

Решение пришло внезапно. Я должен ее увидеть! Должен объясниться, попытаться вернуть хотя бы тень прежних отношений. Потому что без Волховской все теряло смысл. Даже месть начинала казаться пустой и бессмысленной. Я больше не мог лежать, размышляя о том, что потеряно — нужно было действовать.

Я вылез из спального мешка, и холодный воздух обжег разгоряченную кожу. Быстро натянул рубаху, штаны и сандалии. Застегнул ремень с мечом — выходить за пределы лагеря без оружия было самоубийством. Осторожно раздвинул полог палатки и выскользнул наружу. Пальцы слегка дрожали — не от холода, а от волнения, но клинок успокаивающе покачивался на бедре.

Ночь встретила прохладой и тишиной. Воздух был чист и свеж, с легким привкусом дыма. На границе лагеря горели костры. Часовые сидели вокруг них группами по трое и не спали, как раньше. Категорический запрет воеводы на ночные прогулки в лесу соблюдался неукоснительно.

Усиленная охрана меня не смущала. С четырьмя рунами на запястье я мог стать практически невидимым даже для двухрунников. Турисаз давала способность к коротким перемещениям в пространстве, а остальные руны усиливали скорость и реакцию. Вопрос был только в том, как объяснить свое отсутствие в лагере, если кто-то заметит.

Впрочем, у меня была отговорка. Я неспешно направился к нужнику у границы лагеря — официальная причина покинуть палатку ночью. Деревянная постройка находилась в тени, скрытая от прямого света костров — идеальное расположение для первого скачка.

Подойдя к нужнику, я огляделся. Ближайший часовой стоял в десятке метров от меня, и опершись на ограду, напряженно вглядывался в темную глубину леса. Остальные были слишком далеко. Момент был подходящий.

Активировав руны, я прикрыл левое запястье ладонью — золотое свечение могло привлечь внимание. Феху, Уруз, Турисаз и Ансуз отозвались привычным жаром, наполняя тело силой. Кровь забурлила в жилах, мышцы налились мощью, а чувства обострились до предела.

Мир преобразился. Ночь стала светлее, звуки — четче, запахи — резче. Я слышал дыхание часовых, биение их сердец и шорох одежды при каждом движении. Чувствовал запах страха, исходящий от них волнами — даже самые храбрые боялись красноглазых обитателей ночного леса.

Время замедлилось. Я сделал шаг в сторону леса и активировал Турисаз для пространственного перемещения. Реальность смазалась, превратившись в калейдоскоп красок. Желудок скрутило знакомым ощущением невесомости — словно падаешь в бездонную пропасть. В следующий миг я материализовался в спасительной темноте леса, в десятке метров от лагеря. Дезориентация длилась долю секунды — тело уже привыкло к скачкам.

Лес встретил тишиной. Обычные ночные звуки стихли, словно природа затаила дыхание. Осторожности ради я держал ладонь на рукояти меча, готовый выхватить клинок при первой же опасности, но желание увидеть Ладу было сильнее страха. Я побежал к ручью — месту нашей первой встречи.

Лес расступался нехотя, цепляясь ветвями за одежду. Ноги сами несли по знакомой тропе. Сколько раз я проделывал этот путь? Десять? Двадцать? Каждый камень, каждый корень были знакомы. Я нашел бы дорогу к ручью даже с закрытыми глазами в полной темноте.

Ручей встретил меня тихим журчанием. Вода бежала по камням, отражая свет звезд, пробившийся сквозь густые кроны высоких деревьев. Место выглядело мирным, почти идиллическим. Трудно было поверить, что всего в нескольких километрах отсюда сотни ариев тренировались днями и ночами, чтобы убивать друг друга.

Я сел на знакомый валун. Время тянулось мучительно медленно. Каждый шорох заставлял вздрагивать, каждая тень казалась человеческой фигурой. Минута проходила за минутой, а Лада не появлялась.

Меня начали грызть сомнения. А что, если она не придет? Что, если окончательно разочаровалась во мне и не желает видеть? Нет. Нужно ждать. Она появится — я чувствовал это. Связь между нами была слишком сильной, чтобы оборваться так просто.

И Лада пришла.

Я услышал ее легкие шаги задолго до приближения. Волховская кралась по ночному лесу. Мягкая поступь, осторожная — она боялась попасть в засаду. Умная девочка. Умная и отчаянная.

Она появилась из темноты бесшумно, как лесной дух. Невольно я залюбовался грацией ее движений, мягкой текучестью жестов и гордой посадкой головы. Сердце пропустило удар.

— Лада…

Имя сорвалось с губ само собой. В нем было все — тоска, надежда и мольба.

Она остановилась в нескольких шагах, не приближаясь. Капюшон скрывал лицо, но я чувствовал ее взгляд — тяжелый, оценивающий. Нас разделяло всего несколько метров, но это расстояние казалось непреодолимой пропастью.

— Я поняла, что сегодня ты придешь, — тихо сказала она. — Почувствовала…

Ее голос звучал устало, почти безразлично. Это пугало даже больше, чем гнев или презрение. Безразличие означало, что в мыслях она со мной уже простилась.

— Я должен был тебя увидеть. Поговорить. Объяснить…

— О чем говорить? — в голосе Лады появились нотки горечи. — О том, как ты манипулировал кадетами? Как превратил чужую смерть в инструмент для достижения своих целей? Как хладнокровно отдавал приказы убивать и убивал своей рукой?

Слова били как пощечины. Каждое — правда, от которой некуда деться.

— Я спас Бориса. Дал ему шанс выжить.

Мы оба это знали, что это ложь. Я спас его не из альтруизма, а из расчета. Новый союзник, связанный долгом крови — ценное приобретение.

— Ты использовал его. Как используешь всех…

Снова правда. Жестокая, неприкрытая правда. Я использовал людей как инструменты. Свята — чтобы сохранить боевую единицу и иметь рядом товарища, которому могу доверять. Ростовского — чтобы иметь сильного союзника. А всю команду — чтобы добраться до вершины Рунной лестницы.

— Я видела твои глаза во время боя, — продолжила Лада, подходя ближе. — Видела, как ты убивал. Как рассчитывал каждый удар, каждое движение. В них не было ничего человеческого. Только холодный расчет и жажда крови.

Она остановилась в паре шагов. Теперь я видел ее лицо отчетливо. Кожа была бледной, почти прозрачной в лунном свете. На шее виднелся тонкий шрам — след от когтей Твари. Губы были плотно сжаты, а подбородок едва заметно дрожал.

— Это руны… — попытался оправдаться я.

— Нет! — она резко оборвала меня. — Не вини руны! Они только усиливают то, что уже есть внутри! Ты сам выбрал этот путь! Сам решил стать чудовищем!

Я молчал. Что я мог сказать? Что убиваю ради благой цели? Что жертвую собой ради мести? Все это были жалкие оправдания. Правда была проще и страшнее — мне нравилось убивать. Нравилось ощущать власть над жизнью и смертью.

Лада подошла еще ближе. Теперь между нами было меньше метра. Я чувствовал ее запах — свежий, с легкой горчинкой лесных трав, и голова кружилась сильнее, чем от ран, нанесенных Святом.

Я видел каждую деталь ее лица. Маленькую родинку над левой бровью. Еле заметные веснушки на носу. Серебристые искорки в радужках. Красота, от которой перехватывало дыхание.

— В твоей душе нет места любви! — с горечью сказала она.

Я открыл рот, чтобы ответить. Хотел сказать, что люблю ее. Что думаю о ней каждую минуту. Что готов на все ради нее. Что она — единственный свет в окружающей тьме.

Лада шагнула вперед и зажала мне рот ладонью. Ее прикосновение обожгло, словно раскаленное железо. Ее ладонь была горячей и немного влажной. Она наклонилась к моему уху, и я ощутил тепло ее дыхания.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

Лада медленно убрала ладонь и поцеловала меня. Ее губы были мягкими, теплыми и солоноватыми — девчонка плакала. Поцелуй был отчаянным, полным боли и страсти одновременно. Он был прощальным — последний дар перед вечной разлукой.

У меня снесло крышу. Все мысли, сомнения, страхи — все исчезло. Остались только ощущения. Мягкость ее губ. Вкус слез. Тепло тела. Гормоны бурлили в крови, а руны пульсировали в такт сердцебиению.

Я крепко прижал к себе ее тонкий стан, чувствуя каждый изгиб тела сквозь одежду. Ладони сами скользнули по спине, пальцы зарылись в волосы. Я целовал ее с отчаянием утопающего, словно это был последний глоток воздуха в жизни.

Лада тихо застонала, и звук прошел по моим нервам электрическим разрядом. Тело отреагировало мгновенно — кровь прилила к паху, дыхание участилось, а мышцы напряглись. Но стон был не только от страсти — от боли. Я слишком сильно прижимал ее к себе.

Воспоминание о предостережении Гдовского отрезвило словно холодный душ. У меня четыре руны, а у нее одна. В пылу страсти я мог сломать ей ребра, повредить внутренние органы, раздавить как хрупкую птичку. Мысль была настолько ужасной, что я резко ослабил хватку.

Лада отстранилась, тяжело дыша. Ее глаза блестели в темноте — то ли от слез, то ли от возбуждения. Губы покраснели от жаркого поцелуя, а волосы выбились из косы, обрамляя лицо темными прядями. Она была потрясающе сексуальной!

— Я люблю тебя, Олег, — повторила она, и в голосе звучала бесконечная печаль. — Люблю, даже толком не зная. Люблю вопреки разуму, вопреки всему. Но вместе мы не будем никогда…

— Но почему⁈ — вырвалось у меня, и громкий крик разнесся по ночному лесу, вспугнув притихших птиц.

— Ты хладнокровный и расчетливый убийца, — ответила Лада.

Она покачала головой, и в лунном свете на бледных щеках блеснули слезы.

— Однажды… Однажды ты убьешь и меня. Просто потому, что я буду стоять на твоем пути. Или потому, что моя смерть принесет тебе выгоду. Ты даже не задумаешься — просто сделаешь то, что нужно!

Я хотел возразить, но слова снова застряли в горле, потому что интуиция подсказывала — она права. Если бы пришлось выбирать между Ладой и местью… Я не знал, что бы выбрал. И собственная неуверенность не на шутку испугала меня.

— Я могу измениться… — прошептал я, хотя не верил в эти слова.

— Нет, — Лада покачала головой. — Не можешь. Не захочешь. Руны для тебя важнее всего остального. Важнее собственной души. Важнее меня. Важнее любви.

Она отступила на шаг, и между нами снова возникла пропасть.

— Прощай, Олег, — сказала Лада. — Я буду молиться, чтобы ты нашел другой путь, потому что не могу идти рядом, пока ты идешь выбранной дорогой…

Она развернулась и пошла прочь. Каждый ее шаг отдавался болью в сердце. Фигура в темном плаще удалялась, растворяясь в ночи. Еще мгновение — и она исчезнет навсегда.

Я еще мог догнать ее. Мог удержать силой. С четырьмя рунами это было легко — пара прыжков, захват, и девчонка в моих руках. Мог заставить выслушать, заставить понять, заставить остаться, но я остался стоять. Потому что насилие только подтвердило бы ее слова. Я действительно превращался в чудовище. И неразделенная любовь не могла остановить процесс — наоборот, делала чудовищем еще более агрессивным.

Лада скрылась в темноте, унося с собой последнюю надежду на спасение. Я остался один — с болью, яростью и пустотой в душе.

Я мог бы крикнуть ей вслед, что она тоже убийца, как и все мы. Что ее руки тоже в крови. Что на Играх нет невинных. Но я молчал. Потому что был слишком истощен морально. Весь мой пыл ушел на Свята, на попытку спасти друга. На Ладу сил уже не осталось.

Я опустился на землю и прислонился спиной к поросшему мхом валуну. Холодный камень остужал разгоряченное тело, но не мог остудить бурю в душе. В паху все пылало — поцелуи и объятия Лады разбудил зверя, которого теперь нечем было усмирить.

Я закрыл глаза, пытаясь успокоиться, и в мыслях возник образ Лады — растрепанной, со следами слез на щеках, но все равно прекрасной и сексуальной. Губы еще хранили вкус ее поцелуя, а руки помнили изгибы тела.

Проклятые руны усиливали все ощущения. Возбуждение не спадало, а только росло. Тело требовало разрядки с настойчивостью голодного хищника. Я попытался думать о чем-то другом — о предстоящий схватке на арене, о тактике, о Святе… Бесполезно!

Время тянулось мучительно медленно. Я сидел у ручья, слушая журчание воды и пытаясь привести мысли в порядок, но в голове царил хаос. Любовь, боль, ярость, вожделение — все смешалось в один ядовитый коктейль.

Может, вернуться в лагерь? Залезть в спальник и попытаться заснуть? Нет, сон не придет. Я буду лежать до утра, бесконечно прокручивая в голове эту встречу. Представляя, что мог сказать иначе, что мог сделать по-другому.

Треск сучьев за спиной прервал мои размышления. Инстинкты, отточенные неделями тренировок, сработали мгновенно. Руны вспыхнули, наполняя тело силой, и я вскочил на ноги, разворачиваясь к источнику звука. Рука автоматически легла на рукоять меча. Кто-то приближался, не особо скрываясь. Уверенная поступь, размеренный шаг. Не Тварь — те двигались иначе. Человек.

Я выхватил клинок и активировал Турисаз. Мир смазался — я переместился в пространстве, материализовавшись за спиной неизвестного. Клинок лег на горло, готовый перерезать сонную артерию одним движением.

— Ни с места! — прошипел я.