Игры Ариев. Книга вторая

Глава 9 Выбор не мальчика, а мужа

Рассвет разгорался над лесом медленно и неохотно, словно костер, в который забыли подкинуть дров. Бледно-золотистые лучи солнца пробивались сквозь плотную листву, превращая капли росы в россыпь крохотных бриллиантов. Воздух был чист и свеж, как вода из горного ручья — такой бывает только на границе ночи и дня, до того, как люди успевают испортить его своим присутствием.

Я бежал, возвращаясь в лагерь, и тело двигалось легко, почти без усилий — три Руны давали невероятную выносливость. Под ногами пружинил мягкий ковер из хвои, чавкала подсохшая после ночного дождя земля. Руны реагировали на мои эмоции, пульсируя на запястье в такт сердцебиению. Обычно это означало опасность, но сейчас причина была иной.

Ночь выдалась необычной и волнующей. Если бы несколько дней назад мне сказали, что я спасу девушку, которая пришла убить меня за смерть брата, я бы лишь усмехнулся. Но жизнь на Играх Ариев не подчиняется привычной логике — она следует своим законам, диким и непредсказуемым, как река в половодье.

Лада. Ее имя незваным призраком скользило в моих мыслях, вытесняя планы, стратегии и тактические схемы. Ее глаза, так похожие на глаза Алекса, но без агрессии и привычной насмешливости. Ее голос, тихий и мелодичный даже в гневе. Ее тело…

Я тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли. Воспоминания о ее обнаженной фигуре в лунном свете были слишком опасны. Чувства — слабость, недопустимая роскошь на Играх Ариев, и любовь — худшая из них, самая опасная и разрушительная. А слабость здесь оплачивается только одной монетой — кровью.

Лагерь встретил меня привычной тишиной раннего утра. Рог еще не прозвучал, и большинство кадетов спали, восстанавливая силы перед новым днем, который обещал быть не менее изнурительным, чем все предыдущие.

Часовые, которые должны были нести вахту у ограды, дремали, привалившись к деревянным столбам. Нарушение дисциплины, достойное наказания, но сегодня я был благодарен их беспечности. Пересекая территорию, я старался двигаться бесшумно — лишние вопросы о ночных вылазках были ни к чему.

Я быстро добрался до нашей импровизированной душевой. Здесь, под струями ледяной воды, смывая с себя пот, грязь и кровь — свою и Тварей, я наконец позволил себе вернуться к воспоминаниям о ночной встрече.

В памяти всплыл момент, когда клинок Лады уперся мне в горло, а в ее глазах читалась решимость, смешанная с сомнением. И странное чувство, которое я испытал, когда сам приставил лезвие к своей груди. Не смертельная тоска, не отчаяние — а что-то сродни освобождению. Словно в тот момент я сделал выбор, который вернул мне частичку утраченной человечности.

Я открыл кран на максимум, и вода обрушилась на голову, смывая не только грязь, но и непрошеные мысли. Руны требовали ясности сознания и холодной решимости, а не романтического тумана в голове.

Ледяные струи стекали по спине, смывая не только грязь, но и эмоциональный сумбур, который мог помешать принятию правильных решений. Правильных — значит жестоких. За последние две недели я усвоил эту истину крепче, чем все уроки школьных наставников.

Наскоро вытершись, я надел чистую одежду и вышел на улицу. Восточный горизонт окрасился в нежно-розовый цвет, предвещая ясный и солнечный день. В воздухе стоял тот особый предрассветный покой, который бывает только в короткие минуты между окончанием ночи и началом нового дня.

Свят ждал меня, опершись на изгородь и глядя в темную глубину леса — подтянутый и удивительно бодрый для столь раннего часа.

— Сколько? — спросил он и бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось что-то вроде профессионального интереса.

— Достаточно, — уклончиво ответил я.

Говорить о встрече с Ладой не хотелось — это было слишком личным. Чувства и эмоции на Играх — слабость, которую соперники могут использовать против тебя. И Свят — не исключение, особенно после того, как я убил на арене его одноклассника.

— Никогда не думал, что скажу это, — признался я. — Убийство Тварей успокаивает. Наедине с ними все снова становится простым. Они — враги, мы — защитники. Никаких полутонов, никаких компромиссов.

— Я был с Вележской прошлой ночью, — внезапно произнес Свят, и его лицо осветила улыбка — такая широкая и открытая, какой я не видел с того дня, когда мы только познакомились.

— Знаю, — ответил я, невольно вспомнив направленный на меня взгляд Ирины. — Видел вас в лесу.

— Что⁈ — Свят подскочил так резко, что едва не сломал изгородь. — Ты за нами следил⁈

— Случайно наткнулся, — я позволил себе едва заметную улыбку. — Искал Тварей, а нашел вас. Двух зайцев одним выстрелом.

Лицо Тверского постепенно меняло цвет — от бледного до пунцово-красного. Его смущение было настолько очевидным, что я не смог не рассмеяться.

— Ты все видел? — наконец выдавил он.

— Не все, — отмахнулся я. — Но достаточно, чтобы понять, что вы не грибы собирали.

— Эй, да ты ревнуешь! Признайся!

— Нет, — ответил я слишком поспешно. — Просто рад за тебя.

— Врешь, — Свят покачал головой. — Ты ей отказал, а теперь жалеешь. Не пытайся меня убедить в обратном — я тебя насквозь вижу!

Его слова задели за живое. Пожалуй, он был прав — часть меня действительно ревновала. Но не к Вележской. К нему — к тому, что он все еще мог позволить себе чувства, радость, привязанность. К тому, что даже здесь, в аду, он все еще оставался человеком.

Я схватил его за шею и взъерошил короткие волосы, как когда-то делал со своим младшим братом. Свят рассмеялся — заливисто и счастливо, как беспечный подросток, а не как двурунный боец.

— Сколько? — спросил я с наигранным восхищением.

Тверской ничего не ответил, но судя по горделивому взгляду и самодовольной улыбке, ему было, чем похвастаться. Я невольно вспомнил, как выглядела Вележская, сидящая верхом на Святе, ее струящиеся по спине волосы, ее запрокинутая голова, блики лунного света на ее коже…

Тряхнул головой, отгоняя видение. Я не скажу Святу, что Вележская использует его, чтобы отомстить мне за отказ. У меня язык не повернется. Я не знал, сколько нам отпущено, и не хотел разрушать его счастье, каким бы иллюзорным оно ни было.

— Свят, почему ты полез в драку тогда, у погребального костра? — спросил я, отпустив его. — И почему до сих пор со мной, а не против меня?

Этот вопрос давно вертелся у меня на языке. Я хотел понять, почему Свят выбрал меня, а не кого-то другого в союзники, почему пошел за мной, хотя разумнее было бы держаться кого-то вроде Ростовского — сильного, хитрого и безжалостного.

— Когда ты нес на руках своего спасителя к костру, у тебя в глазах стояли слезы, — тихо сказал он. — Нужно было тебя проверить: я подумал — если ты можешь плакать после всего, что произошло, то стоишь того, чтобы за тебя сражаться…

— Ты ошибся, — двусмысленно ответил я и отвел взгляд. — Арии не плачут.

Свят молча положил руку мне на плечо, пристально посмотрел в глаза и отрицательно покачал головой.

— Сейчас придет Гдовский, — сказал я через несколько секунд. — Хочу поговорить с ним перед собранием. Беги к остальным, подготовь их.

Свят молча кивнул и направился в сторону палаток. Я проводил его взглядом, а потом перевел взгляд на восток, где солнце уже начинало свое дневное восхождение, заливая лагерь золотисто-розовым светом нового дня.

Я не спал всю ночь не только потому, что думал о Ладе. Мои мысли занимала куда более серьезная проблема — я выбирал стратегию действий для нашей команды. Точнее, выбирал между человечностью и безжалостностью, между тем, чтобы спасти как можно больше людей, и тем, чтобы сделать выживших как можно сильнее.

И я знал, что правильного выбора здесь нет и быть не может. Есть только выбор, который мне придется сделать, и последствия, с которыми мне предстоит жить. Если повезет выжить.

Гдовский возник за моей спиной бесшумно, словно материализовавшись из воздуха. Я не услышал, а скорее почувствовал его присутствие — Турисаз, третья руна, давала обостренное восприятие пространства, почти звериное чутье на опасность. Мелькнула мысль, что я успел бы обнажить клинок. И тут же — что через мгновение был бы мертв. Десятирунник против трехрунника — исход очевиден.

— Кадет Псковский, неужели у столь успешного командира, как ты, может возникнуть необходимость в моей помощи? — спросил Гдовский с нескрываемым сарказмом, и я обернулся.

Наставник стоял, широко расставив ноги и уперев руки в бока. На его лице застыла сардоническая улыбка. Правая бровь была вздернута вверх, а голова слегка наклонена влево, что делало его похожим на киноактера, играющего злодея в исторической драме.

С наставником мы виделись постоянно, по несколько раз на дню, но сейчас передо мной был словно другой человек. Вне строя, без посторонних глаз Гдовский становился опаснее, словно сбрасывал сросшуюся с его лицом маску.

— Мне нужен совет, — спокойно сказал я, проигнорировав откровенную издевку в его тоне.

— Я внимательно тебя слушаю, — он прижал ладонь к груди в шутливом жесте, но взгляд остался холодным и цепким.

— Впереди еще десять сражений между слабейшими и сильнейшими из разных команд и три сражения насмерть внутри нашей команды, я правильно понимаю?

— Все верно, — Гдовский кивнул, — и в чем вопрос?

— К концу первого этапа Игр от команды останется восемь, максимум — десять человек?

Я намеренно формулировал вопросы как утверждения, требующие лишь подтверждения.

— Это может посчитать даже первоклассник, — пожал плечами наставник, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на скуку.

— Руны! — с нажимом произнес я. — Каждый из выживших получит максимум три Руны?

Этот вопрос явно зацепил Гдовского. Он сделал полшага вперед, сократив дистанцию между нами. Теперь я мог разглядеть мельчайшие морщинки вокруг его глаз, воспаленную кожу на подбородке и тонкий, едва заметный шрам на правой скуле.

— Не все кадеты настолько чистокровны, как ты, — ответил наставник с усмешкой. — Большинству придется довольствоваться малым, но ты вполне можешь рассчитывать на четвертую или пятую руну. Если не угробишь себя в сражении с какой-нибудь Тварью.

Последняя фраза прозвучала как предостережение. Он прекрасно знал о моих ночных вылазках, но предпочитал делать вид, что не замечает их. Или хуже — знал и надеялся, что рано или поздно я встречу Тварь, которая меня убьет.

— О Тварях я и хотел поговорить, — я посмотрел Гдовскому прямо в глаза. — Мне нужно разрешение на ночную охоту для десяти человек — самых перспективных бойцов нашей команды.

Наставник медленно покачал головой — не столько в отрицании, сколько в задумчивости.

— Я не могу дать тебе такого разрешения — даже устного, — медленно произнес он. — Если вас поймают в ночном лесу после отбоя, то наложат штраф за нарушение режима. Каким он будет — не знаю, решать будет лично воевода.

— Но нам нужны Твари для получения более высоких рунных рангов! — настаивал я. — Без этого у нас не будет шансов против других команд!

— Плохой командир — тот, кто не делает то, что ему приказывают, — назидательно произнес Гдовский и развернулся, чтобы уйти. — Но еще худший — тот, кто делает только то, что ему приказывают.

— Вы предлагаете действовать на свой страх и риск?

— Правила существуют для того, чтобы их нарушать, кадет Псковский, — сказал Гдовский и зашагал прочь, оставив меня наедине с собственными мыслями.

Странная двойственность этого разговора не давала покоя. Гдовский был типичным представителем системы — жесткий и бескомпромиссный манипулятор. Он должен был запретить любые ночные вылазки, отчитать меня за дерзость, возможно, даже наказать за саму идею. А фактически ушел от разговора.

Что это было? Молчаливое одобрение? Скрытое разрешение? Или ловушка?

Впрочем, ответ на мой вопрос был дан однозначно — нужно рисковать. Рисковать своей жизнью и жизнью других ариев, с которыми я начал этот путь. В любом случае к концу первого этапа нас останется не больше десятка — это непреложный факт, вписанный в историю Игр кровью всех, кто прошел через них до нас.

Придется сделать ставку на сильных, фактически подписав приговор слабым. Все кадеты охотиться на Тварей не смогут. Я не сумею незаметно увести в лес всю команду. Да и Тварей на такое количество кадетов не хватит, не говоря уже о том, что выживут в боях с ними далеко не все.

Это жестоко, но только так мы сможем получить больше Рун, стать сильнее других команд и подчинить их после объединения. А значит, у меня нет выбора, кроме как стать безжалостным инструментом отбора, отделяющим сильных от слабых, достойных жизни от обреченных на смерть.

С этой мыслью я направился к месту встречи командного состава нашей команды. Время утекало как песок сквозь пальцы, и действовать нужно было быстро, пока другие команды не пришли к тем же выводам.

Собрание я устроил на небольшой поляне недалеко от границы лагеря, в месте, где высокие сосны образовывали естественный полукруг, защищающий от посторонних глаз и ушей. Тверской, Вележская, Ростовский и десятники — командиры отделений, на которые я разбил команду — уже ждали меня, расположившись на поваленных стволах, образующих нечто вроде импровизированного амфитеатра.

Я вышел в центр и обвел взглядом собравшихся. Десять пар глаз смотрели на меня с разными эмоциями — от нетерпения и любопытства до недоверия и скрытой враждебности.

Я не питал иллюзий относительно своего командного состава — каждый из них считал себя лучшим кандидатом на роль лидера, каждый мечтал занять мое место. Даже Свят, с его доброй душой и преданностью, временами думал, что справится лучше.

— Все в сборе, — начал я без лишних вступлений. — Спасибо, что пришли. У меня есть новости, которые касаются наших тренировок и, в конечном счете, наших шансов на выживание.

Я сделал паузу, давая им время осмыслить сказанное. Затем продолжил:

— Успехи команды оставляют желать лучшего, несмотря на то, что мы выкладываемся на тренировках без остатка. Седьмое место из двенадцати — не худший результат, но если не изменим тактику, к успеху он не приведет. А если на следующей неделе опустимся еще ниже, нам придется столкнуться с командами, находящимися на вершине рейтинга.

— А они, надо полагать, будут рвать нас, как Твари — безруней, — пробасил один из десятников, коренастый парень с рублеными чертами лица. — У командира первой команды уже четыре Руны!

Это вызвало волну приглушенных восклицаний. Такой боец мог в одиночку уничтожить половину нашей команды и даже не вспотеть.

— Что ты предлагаешь? — спросил Ростовский, подавшись вперед. — Какой у тебя план?

— Руны, — коротко ответил я. — Нам нужно больше Рун. Каждому из нас.

— И как ты собираешься это устроить? — спросила Вележская — ее взгляд был острым, как кончик иглы, и таким же колючим. — Мы все знаем, что для получения новых Рун требуется кровь. Человеческая или Тварей. И людей мы убиваем только на аренах, по расписанию. Ты же не думаешь, что наставники позволят нам устроить маленькую гражданскую войну прямо в лагере?

— Нет, — я покачал головой. — Но есть другой путь. Твари. Мы начинаем совместную ночную охоту на Тварей.

Повисла тишина, такая плотная, что, казалось, ее можно было потрогать руками. Кадеты смотрели на меня с разной степенью неверия, беспокойства и — что особенно радовало — интереса. Потом все заговорили одновременно.

— Это самоубийство!

— Наставники нас на куски порвут, если узнают!

— А если не наставники, то сами Твари!

— Они убьют всех, кто попадется им на пути!

— Сколько человек мы должны будем брать с собой?

Последний вопрос задал Ростовский, и это заставило остальных замолчать. Я благодарно кивнул ему — он понял суть моего плана и его неизбежные последствия без лишних объяснений.

— Не всех, — ответил я, встречая его взгляд. — Охотиться будут только самые сильные. Самые перспективные. Те, кто действительно имеет шанс дойти до конца первого этапа. Только мы с вами!

— Ты предлагаешь разделить команду на тех, кого мы спасаем, и тех, кем жертвуем? — тихо спросил Тверской.

— Именно так. Другого выбора нет. С каждым сражением нас становится меньше — это реальность, которую мы изменить не можем. Но мы можем сделать так, чтобы выжившие были сильнее — намного сильнее — чем кадеты из других команд. Чтобы у них была не одна-две Руны, а три, четыре, может быть, даже пять.

Ростовский внезапно рассмеялся.

— А ты безжалостен, Псковский, — сказал он, покачивая головой. — Кто бы мог подумать? Ты готов пожертвовать половиной своей команды?

В его голосе не было ни злости, ни презрения — только удовлетворение, словно я наконец оправдал его ожидания.

— Не половиной, — возразил я. — Большей ее частью!

— И ты готов взять на себя обязанности палача? — спросила Вележская ровным голосом.

— Готов, — ответил я, выдержав ее пристальный взгляд. — Как командир. Но я выслушаю все ваши рекомендации, мнения и предложения.

Мои слова вызвали новую волну возмущенных возгласов, погасить которую мне удалось лишь через несколько минут.

— Послушайте! — я повысил голос, призывая к порядку. — Мой план жесток, не спорю. Но вы все видели, что происходит на аренах. Видели, как умирают слабые. И с большой вероятностью наши товарищи умрут в любом случае. Мы не можем изменить правила Игр, можем только приспособиться и использовать их в своих интересах.

— А что если наставники нас поймают? — спросил один из десятников, высокий и красивый парень, которому следовало сниматься в кино, а не сражаться с Тварями. — Что тогда? Накажут нас всех? Или только тебя — как командира?

В его голосе звучала забота, но не обо мне, а о нем самом, о его собственной шкуре. Вопрос был вполне резонным — за организацию несанкционированных вылазок могли наказать строго, вплоть до лишения жизни.

— Я говорил с Гдовским, — ответил я. — Он не дал прямого разрешения, но намекнул, что не будет препятствовать. Думаю, он сам хочет, чтобы мы стали сильнее. В конце концов, чем сильнее команда, тем больше слава наставника.

Последний аргумент заставил задуматься даже троих отъявленных скептиков. Все знали о негласном соревновании между наставниками — кто вырастит больше сильных рунников, кто подготовит больше воинов для Империи. Это была их собственная игра, не менее жестокая, чем наша.

— Ты уверен, что он не заманивает тебя в ловушку? — спросила эффектная сероглазая девица. — Может, он просто хочет избавиться от занозы в заднице в лице тебя?

— Возможно, — я пожал плечами. — Но я склонен верить, что он действительно заинтересован в нашем успехе. Хотя бы потому, что это его успех тоже.

— Я считаю, что план хорош, — неожиданно поддержал меня Ростовский. — Жесток, но эффективен. Именно то, что нам нужно.

Его твердая поддержка удивила всех, кроме меня. Ростовский был не из тех, кто бескорыстно поддерживает чужие инициативы. Он всегда преследовал собственные цели. И его цели совпадали с моими — выжить и стать сильнее.

— Я согласен с Юрием, — сказал Свят, и это было еще большим сюрпризом — Тверской и Ростовский редко сходились во мнениях. — Идея рисковая, но не лишена смысла. Если мы останемся с одной-двумя рунами каждый, нас перебьют в первые же дни второго этапа. Нам нужно стать сильнее. Всем нам.

Его глаза встретились с моими, и я увидел в них поддержку. Свят осознавал, на что мы идем, и принимал это решение со всей ответственностью. Возможно, впервые за все время Игр он полностью принял их жестокость, не скрежеща зубами от досады.

— Когда начинаем? — спросил Ростовский, потирая руки с плохо скрываемым предвкушением.

— Завтра ночью, — ответил я. — Через час после третьего рога.

Я не стал говорить, что вечером я встречаюсь с Ладой. Это вызвало бы ненужные подозрения и лишние вопросы. Особенно учитывая, что она была из команды соперников и сестрой парня, убитого мной на арене.

— Еще вопросы? — спросил я, оглядывая собравшихся.

Вопросов было много. Мы обсуждали риски — что делать, если нас поймают наставники, как действовать при встрече с Тварями высокого ранга, как лучше вооружиться и какую тактику избрать. Говорили о том, что скажем рядовым кадетам и как объясним наше ночное отсутствие.

Я внимательно выслушивал каждого, отвечал на вопросы и пытался убедить сомневающихся. Но решение уже было принято, и я не собирался от него отступать. Слишком многое стояло на кону.

Десятники разошлись последними, тихо переговариваясь между собой. Я слышал обрывки их разговоров — они обсуждали план, взвешивали риски и прикидывали свои шансы. Они были напуганы и возбуждены одновременно — как дети. Опасность манила их, обещая одарить силой и могуществом. Но я знал, что с охоты вернутся не все. Возможно, не вернусь даже я.

Ростовский, уходя, бросил на меня взгляд, наполненный смесью уважения и удовлетворения, словно я оправдал его ожидания. В каком-то смысле так и было — я стал тем командиром, чью власть он мог принять. Жестоким. Холодным. Расчетливым. Способным жертвовать другими. Страшнее всего было то, что эта роль начинала казаться мне естественной.

Я остался один, в тишине утреннего леса, размышляя о том, во что превращаюсь. Три Руны на моем запястье пульсировали, словно живые, готовые к новым схваткам, новой крови и новым смертям. Я уже принял стезю воина, охотника и командира.

Но где-то глубоко внутри, почти забытый, прятался другой Олег — добрый изборский мальчишка, мечтавший о приключениях, подвигах и романтике. Мальчишка, который не знал вкуса чужой крови на губах и холодной пустоты, которая наполняет душу после каждого убийства. Этот мальчишка умер, но встреча с Ладой заставила его сердце биться снова.

В этом была и надежда, и опасность одновременно.