Игры Ариев. Книга вторая

Глава 19 Основной инстинкт

— Быстрая реакция, — спокойно сказала Вележская. — Но предсказуемая. В следующий раз попробуй атаковать в лицо — эффект неожиданности будет сильнее. Можешь убрать клинок от моего горла — я не собираюсь тебе убивать.

Я спрятал меч в ножны, недоумевая. Что Ирина делала здесь, за пределами лагеря, глубокой ночью?

Она повернулась ко мне. В лунном свете ее лицо казалось вырезанным из мрамора — идеальные черты, высокие скулы, чувственные губы. Красивое и холодное, как у статуи. Живыми были только глаза, в них плясали темные огоньки — не то страсти, не то безумия.

Длинные густые волосы были распущены и струились по плечам шелковистым водопадом. Она была в стандартной кадетской форме, но даже эта невзрачная одежда не могла скрыть ее идеальную фигуру.

— Что ты здесь делаешь? — спросил я, стараясь не пялиться на грудь.

— То же, что и ты — ищу утешения…

Ее взгляд скользнул ниже и остановился на моем все еще вздыбленном паху. На губах Ирины появилась ироничная улыбка — не насмешливая, скорее понимающая.

— Вижу, твоя пассия не оценила юношеский пыл. Как жестоко с ее стороны — оставить парня в таком состоянии!

— Ирина…

— Тише, — она приложила палец к моим губам.

Прикосновение было легким, но от него по телу прошла волна жара.

— Не надо слов — мы оба знаем, зачем я здесь…

Она прильнула ко мне, и я почувствовал жар девичьего тела. От нее пахло чем-то диким и пряным, возбуждающим и дурманящим разум. Вележская была красива — иной красотой, нежели Лада. Если та была нежной утренней розой, то Ирина — хищной ночной орхидеей. Манящей, но опасной и ядовитой.

— Нет, — неуверенно пробормотал я, отступая на шаг. — Свят…

— Свят больше не хочет меня, — в голосе девушки прозвучала горечь. — После того, что я сделала с Анной… Он смотрит на меня как на чудовище. Как на убийцу…

— Он просто потрясен, дай ему время…

— Не оправдывай друга, я знаю правду, — Ирина покачала головой. — Он никогда не простит. Я вижу это в его зеленых глазах — отвращение, страх и презрение. Для него я теперь недостойная любви, оскверненная. Такая же, как ты.

Она улыбнулась, но в глазах веселья не было.

— И знаешь что? Мне все равно. Я устала притворяться хорошей девочкой. Устала соответствовать его идеалам. Может, я и правда чудовище — ну и что? По крайней мере, чудовища выживают!

Она сделала шаг навстречу, сокращая расстояние между нами. Теперь я чувствовал ее дыхание на своей щеке.

— Мы оба не доживем до конца Игр, — прошептала она. — Слишком много врагов и слишком мало рун на запястьях. Так почему бы не урвать немного счастья, пока оно доступно?

— Ирина, нет…

Она ничего не ответила. Ее тонкая рука скользнула вниз по моей груди и оказалась в штанах. Прикосновение было неожиданным, холодные пальцы обхватили возбужденную плоть, и я инстинктивно подался вперед.

— Твое тело честнее тебя, — прошептала она, лаская меня с удивительным мастерством. — Оно знает, чего хочет, лучше, чем ты…

— Ирина, прекрати… — прошептал я, но голос предательски дрогнул.

Вележская заткнула мне рот поцелуем. Не нежным, как у Лады, а требовательным, голодным и отчаянным. Она целовала меня жадно и безрассудно, словно это был последний поцелуй в жизни. И может, так оно и было. На Играх каждый поцелуй мог стать последним.

Умом я понимал, что совершаю ошибку. Что предаю и Свята, и Ладу, и самого себя. Но плоть не подчинялась разуму. Разгоряченное тело требовало разрядки, а Ирина предлагала ему необходимое.

Я закрыл глаза и ответил на поцелуй, представляя, что со мной Лада. Что это ее руки ласкают меня, ее губы требуют ответа, ее тело с силой прижимается к моему.

Но самообман длился недолго. Ирина целовалась иначе — более умело, агрессивно и требовательно. Ее прикосновения были уверенными и точными, доводящими до исступления. Она хорошо знала, что делает, знала, как довести мужчину до безумия. Ее рука продолжала ласкать, поглаживая, сжимая и ослабляя хватку. Другая рука скользнула под рубаху и крепко сжала мои ягодицы.

До пика возбуждения мы дошли одновременно. Страсть захлестнула с головой, смывая остатки самоконтроля. Больше не было мыслей о правильном и неправильном, о предательстве и чести. Осталась только потребность — древняя, животная и неодолимая.

Наши руки яростно расстегивали застежки, срывая одежду друг с друга. Пальцы путались в завязках и в нетерпении рвали ткань. Нам было не до нежности и прелюдий — нами правило неукротимое желание слиться воедино.

Мы упали на траву, влажную от росы. Холод земли контрастировал с жаром тел, даря острые и необычные ощущения. Под моей спиной хрустели сухие листья, в кожу впивались иголки и мелкие камешки, но это только добавляло пикантности.

Ирина оказалась сверху, и ее волосы занавесили наши лица темным пологом. В этом интимном пространстве было только ее лицо — искаженное страстью, прекрасное в своей откровенности.

— Последний шанс отказаться, — прошептала она, но в ее голосе не было сомнений.

Вместо ответа я взял ее за шею и притянул ее для поцелуя, отрезая себе и ей путь назад.

Проникновение было резким, почти болезненным для нас обоих. Ирина опустилась на меня с уверенностью опытной любовницы, и я ответил тем же — руки сами легли на ее бедра. Она вскрикнула, впившись ногтями в мои плечи, и я зашипел от неожиданности, направляя ее ритмичные, уверенные движения.

— Не думал… — начал я, но она прижала палец к моим губам.

— Не останавливайся, — сладострастно прошептала она. — Мне нужно это! Нужно почувствовать себя живой! Нужно забыть обо всем хотя бы на час…

И я не останавливался. Мы двигались в унисон, два опытных партнера, знающих, чего хотят. Не было неловкости первого раза, зато было отчаяние двух людей, ищущих забвения. Ирина умело управляла процессом соития, но и я не был пассивным участником. Мои руки исследовали ее тело, находя чувствительные точки. Губы ласкали шею, плечи и грудь.

Руны обостряли и усиливали ощущения. Не было любви и нежности тоже не было — нас подчинила страсть, помноженная на отчаяние. Мы были похожи на двух приговоренных к казни, крадущих последние мгновения наслаждения у смерти.

Ирина двигалась яростно, почти агрессивно. Она не занималась любовью — она уверенно брала то, что хотела, то, что ей было нужно. Ее ногти оставляли кровавые борозды на моей спине, зуа бы впивались в плечи. Это была не близость, а битва. Сражение со смертью, страхом и одиночеством.

Я отвечал той же монетой. Руны давали силу и выносливость, дарили возможности, недоступные безруням. Мы потеряли счет времени, меняяя позиции и исследуя границы удовольствия и боли, а каждый жадный стон и приглушенный вскрик лишь подстегивали желание.

В какой-то момент я оказался сверху. Ирина обвила меня ногами, притягивая сильнее. Ее глаза были полуприкрыты, губы сомкнуты, а по лицу струился пот. В этот момент она была прекрасна первозданной, дикой красотой.

— Сильнее! — потребовала она. — Не жалей меня — я не фарфоровая кукла!

И я не жалел. Мои толчки стали резче, глубже и яростнее. Ирина отвечала мне тем же. Она двигалась все быстрее и быстрее, а затем резко остановилась и выгнулась дугой, запрокинув голову. Ее рот открылся в беззвучном крике, тело сотрясала крупная дрожь, а внутренние мышцы сжались, пульсируя в быстром ритме, но мы не остановились. Страсть требовала полного опустошения, полной отдачи.

Едва отдышавшись, Ирина перевернула меня на спину и вновь оседлала. Теперь она задавала другой ритм — медленный, мучительно сладкий и чарующий. Она двигалась как профессиональная танцовщица — плавно и грациозно, откинувшись назад и демонстрируя точеные формы. Ее волосы струились по плечам и спине темным водопадом, а груди покачивались в такт ритмичным движениям.

Я смотрел на нее снизу вверх и не мог отвести взгляд. В лунном свете ее кожа казалась серебристой, покрытой светящимися бисеринками пота. Она была богиней — прекрасной, непостижимой и безжалостной. Мои руки скользили по упругому телу, исследуя каждый изгиб. Бедра, талия, груди — все было совершенным. Время потеряло значение. Существовали только наши тела, сплетенные в древнем танце. Только стоны, вздохи и страстный шепот. Только нарастающее напряжение, грозящее разорвать на части.

Мы продолжали, пока тела не взмокли от пота, пока дыхание не стало прерывистым, пока силы окончательно не иссякли. Но даже тогда остановиться не смогли — слишком сильна была потребность дойти до конца, до полного опустошения. И мы дошли до него одновременно.

Мир взорвался ослепительной вспышкой, и мое тело сотрясли спазмы наслаждения. Я вцепился в бедра Ирины и притянул ее к себе, погружаясь глубже, а она вскрикнула, обмякла и упала мне на грудь. Ее ело сотрясала мелкая дрожь, дыхание было рваным, а сердце колотилось как бешеное. Я нежно обнял девчонку и прижал к себе, чувствуя, как постепенно успокаивается ее пульс.

Мы лежали на траве, не отпуская друг друга из крепких объятий, и медленно приходили в себя. Постепенно холод ночи остудил разгоряченную кожу, вернув способность мыслить, и страсть отступила, оставив только усталость и странную пустоту в душе.

Ожидаемого восторга и чувства полета не возникло — меня начало терзать ощущение совершенной ошибки. Образ Лады встал перед глазами, и стыд обжег похлеще раскаленного железа.

Судя по всему, Ирину одолевали похожие мысли. Она торопливо поднялась на ноги, и начала одеваться, избегая моего взгляда. Ее движения были резкими, почти злыми. Я с трудом отвел взгляд от ее соблазнительного тела.

— Ирина… — промямлил я, не зная, что сказать.

— Не надо, — оборвала меня она, натягивая рубаху. — Мы оба получили то, что хотели. Точка!

Ирина застегнула последнюю пряжку и повернулась ко мне. В лунном свете я увидел ее лицо — жесткое и злое, снова напоминающее маску.

— Все, что было на Играх, остается на Играх, — сказала она твердо. — Мы просто удовлетворили физическую потребность…

Это была ложь, но ложь милосердная. Она попыталась забыться, и испытать чувство победы надо мной, а я предал все, во что верил. Но нам обоим проще было притвориться, что это просто секс и ничего больше.

Ирина наклонилась и поцеловала меня, подарив короткий, почти целомудренный поцелуй, и я ощутил оглушительный контраст с недавней страстью. На языке остался привкус крови — в пылу страсти я прикусил ее губы.

— Возвращайся первым, — сказала она. — Я приду позже, другим путем. Спасибо, Олег! Любовника лучше тебя у меня еще не было…

— Ирина⁈

— Все, что было на Играх, остается на Играх! — повторила она, подняла меч и задумчиво посмотрела сначала на меня, а затем на вспыхнувшее золотом лезвие. — Прощай, Олег!

Она ушла, не оглядываясь, а я остался лежать на траве, глядя в темное небо. Звезды мерцали холодным светом, безразличные к человеческим страстям и страданиям. Тело было удовлетворено, каждая мышца ныла от сладкой истомы, но душа…

Душа корчилась от стыда и отвращения к себе. Я предал всех. Свята — переспав с девушкой, которую он любил, даже отвергнув. Ладу — найдя ей доступную замену так быстро. Ирину — воспользовавшись ее уязвимостью вместо того, чтобы поддержать. И себя — окончательно переступив черту, которая отделяет порядочного человека от непорядочного.

Я поднялся с земли и медленно оделся. Одежда была влажной от росы и пота и неприятно липла к телу. На шее и плечах саднили следы ногтей и зубов Вележской, которые придется выдавать за повреждения, нанесенные очередной Тварью.

Я подошел к ручью и умылся ледяной водой. Она обожгла холодом, но помогла окончательно прийти в себя. Я смыл кровь с царапин и пот с лица, но не мог смыть память о случившемся. В отражении я увидел чужое лицо. Жесткое, с тяжелым взглядом, с четко выделяющейся складкой между бровей. Когда я успел так измениться? Когда из юноши, мечтавшего о справедливости, превратился в циничного убийцу? Превратился в предателя?

Обратный путь к Крепости показался бесконечным. Каждый шаг отдавался болезненным эхом в пустоте души. Я думал, что после ухода Лады хуже быть не может, но ошибался. Можно потерять любовь и сохранить честь. А можно потерять и то, и другое.

В лагерь я вернулся с первыми лучами рассвета. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовый цвет, предвещая новый день. Часовые уже покидали свои посты. Они выглядели усталыми, измотанными ночным бдением, но бдительности не теряли — их головы поворачивались на каждый шорох, а руки лежали на рукоятях мечей.

Переместившись в пространстве, я миновал их незамеченным.

Лагерь начинал просыпаться. Из девичьей палатки доносились голоса и звяканье оружия. Наши красавицы уже прихорашивались и готовились к утренней тренировке. Через час прозвучит оглушающий рев рога и разбудит всех остальных.

Душевая оказалась пуста — было слишком рано даже для самых усердных кадетов. Я разделся, встал под ледяную воду и долго стоял, позволяя холоду проникнуть глубоко в тело и мысли. Вода смывала грязь, пот, запах Ирины и кровь, но не могла смыть память, не могла смыть вину.

В палатку я вернулся нагишом и осторожно приоткрыл полог. Внутри все еще царила тишина. Кадеты спали, восстанавливая силы перед новым днем испытаний. Скоро прозвучит сигнал подъема, и начнется обычная рутина — зарядка, завтрак, а затем изнуряющие тренировки.

Я прокрался к своему месту, стараясь не шуметь. Залез внутрь холодного спальника и застегнул молнию под подбородок, больше всего желая отгородиться от внешнего мира, но он не желал отпускать меня. Рядом спал Свят. Его лицо было безмятежным и спокойным. Во сне он выглядел моложе и беззаботнее, почти как тот идеалист, которым был в начале Игр. Проснувшись, он снова наденет маску циничного рунника. А я нацеплю другую маску — заботливого и преданного друга.

Я закрыл глаза и попытался заснуть. но перед глазами возникали картины прошедшей ночи. Лицо Лады, искаженное болью. Ее слова о том, что я чудовище. Нежный поцелуй на прощание — соленый от слез. А потом — обнаженная Ирина. Ее отчаянная страсть. Горячие поцелуи и ногти, царапающие мою кожу. Безудержный секс до изнеможения, и пустота в душе после. Я использовал ее так же, как использую всех. Взял то, что захотел, не думая о последствиях.

Что почувствует Свят, когда узнает правду? Ярость? Боль? Или равнодушие — последнюю стадию разочарования в друге? Часть меня надеялась, что он никогда не узнает. Другая часть желала разоблачения, чтобы парень возненавидел меня и вернул жажду жизни.

В голове зашевелились мерзкие мысли. Они пришли незваными, противными, но настойчивыми. Шипящие голоса Тварей, звучащие из глубины сознания.

— Ты один из нас, — сладко мурлыкали они. — Ты больше не человек, а лишь инструмент! Оружие!

Я пытался заткнуть их, но голоса становились громче.

— Посмотри, как легко ты предал друга. Как быстро забыл любовь. Как взял то, что пожелал. Ты думаешь, это предел? О нет, ты способен на большее! На гораздо большее!

Образы возникали один за другим. Я, убивающий Свята ради выгоды. Я, насилующий Ладу, чтобы сломить ее волю. Я, кромсающий пленных кадетов на части, чтобы получить информацию об их Крепостях. Все то, на что я буду способен, когда окончательно потеряю человечность.

— Это твое будущее, — шептали голоса. — Прими его! Не сопротивляйся! Так будет проще!

— Нет, — прошептал я, но голос дрогнул.

— Да, — настаивали голоса. — Ты уже на полпути. Осталось совсем немного. Еще пара рун, еще несколько убийств, еще одно или два предательства, и трансформация завершится!

Огромные красноглазые чудовища ухмылялись в глубинах моего сознания. Они были отвратительны в своей правоте. Я действительно становился одним из них — существом, для которого чужая боль ничего не значит, которое берет то, что желает, не думая о других.

— Ты больше не человек, — подытожили голоса. — У оружия нет совести. У инструмента нет морали. Есть только цель и путь к ней. Все остальное — слабость.

Я хотел возразить, но не находил аргументов.

— Спи, — убаюкивали голоса. — Спи и не думай ни о чем. Мертвые не чувствуют вины. А ты уже мертв внутри. Просто твой разум еще не осознал этого…

Под мерзкий шелестящий шепот я провалился в спасительный сон. Глубокий, без сновидений, надежно избавляющий от мучающей меня рефлексии. В этом сне не было Лады с ее обвинениями. Не было Ирины с ее страстью. Не было Свята с его доверием, которое я предал.

Была только тьма. Спокойная, всепоглощающая тьма. Как в могиле.

Последней мыслью перед забытьем было понимание — через день я окажусь на арене. И быть может, смерть станет избавлением от вины, боли и чудовищных изменений, которые превращают меня в Тварь.

Я знал, что не умру и буду цепляться за жизнь до последнего вздоха, до последней капли крови. Потому что Лада права — месть важнее совести. Важнее любви. Важнее всего.

И эта мысль была страшнее любого кошмара.