Игры Ариев. Книга вторая

Глава 16 Разбор полета

Вечер опустился на Крепость тяжелым покрывалом, окрашенным в багровые тона догорающего дня. Но сегодня это был не просто закат — алеющее небо напоминало зарево погребального костра, который уже скоро запылает в Крепости.

По случаю первой официальной охоты на Тварей все тренировки были отменены. Никто не махал деревянными мечами, не отрабатывал приемы, не бегал по лесным тропам. Те, кто смог уснуть — отсыпался, а те, кто не смог не знали куда деться от назойливых мыслей. Вечером все команды собрали в Крепости для прощания с погибшими.

Я стоял на заполненной кадетами площади и наблюдал, как безруни складывают последние тела павших на погребальный помост. Дрова были уложены в несколько ярусов, пропитаны маслом и благовониями, чтобы перебить запах горящей плоти. Но ничто не могло заглушить этот сладковатый, тошнотворный аромат, который навсегда врезался в память во время первого погребального костра.

В нашей команде погибли четверо. Трое кадетов — от когтей Твари, и один, Анна — от меча Вележской. В остальных командах потери были куда серьезнее — всего этой ночью из леса не вернулись около пятидесяти человек. Кто-то пал от когтей и клыков Тварей, кто-то — от мечей кадетов из других команд. Первая официальная охота превратилась в бойню, которую, несомненно, и планировал воевода.

При этом дополнительную руну обрели всего два человека почти из тысячи, включая Вележскую. Непростительная трата ценного ресурса — именно так бы оценили произошедшее наставники. Десятки молодых жизней, оборванных ради двух новых рун. Даже по меркам Игр это был чудовищно низкий «коэффициент полезного действия».

В моей команде осталось шестьдесят восемь человек. Двоих тяжелораненых спасла от смерти целительница. Она работала всю ночь и утро, вытаскивая раненых с того света. Минувшей ночью эта святая женщина совершила подвиг, и оставалось только догадываться — скольких лет жизни ей это стоило.

Воевода лично поджег костер факелом, и пламя жадно побежало по пропитанным маслом дровам. Я смотрел на пляску оранжевых языков пламени, вдыхал сладковатый аромат горящей плоти и вспоминал первый костер. Вспоминал то, что чувствовал тогда: ужас, отвращение и непреодолимое желание бежать подальше от этого кошмара.

Сейчас я уже не испытывал ужаса. И угрызений совести — тоже. Признавать это было страшно, но я не любил лгать самому себе. Четыре руны изменили меня на фундаментальном уровне. Смерть стала обыденностью, человеческая кровь — острой приправой к серым будням, а чужая боль — абстрактным понятием, не вызывающим эмоционального отклика.

Меня беспокоил Свят. Весь день он провел у кромки леса, сидя на ограде и глядя в его темную глубину. Спина друга была напряжена, плечи опущены, а руки сжимали деревянную перекладину так сильно, будто перед ним простиралась бездонная пропасть. Разговаривать Тверской ни с кем не хотел, а от Вележской демонстративно отворачивался и старался держаться подальше.

Причина его состояния не вызывала сомнений. Ночью Свят отказался от убийства смертельно раненого кадета. Отказался от следующей руны, которую очень хотел заполучить. А еще он потерял веру в близких людей: в меня и Ирину. Это окончательно выбило его из колеи.

Если он не примет реальность Игр, то погибнет. А я не хотел потерять еще и его. Из всех людей в этом проклятом месте Свят был единственным, кого я все еще мог назвать другом. Пусть и с оговорками.

Воевода отвернулся от бушующего пламени и встал лицом к толпе кадетов. Игорь Ладожский медленно оглядел площадь поверх наших голов и застыл, уперев кулаки в бока. Языки пламени создавали вокруг его фигуры ореол, делая воеводу похожим на демона из древних легенд.

Выражение его лица было неразличимо из-за игры света и тени, а мне очень хотелось знать, что чувствует старый арий после кровавой ночи, случившейся по его воле. Удовлетворение от успешного отсева? Разочарование малым количеством полученных кадетами рун? Или, может быть, хоть тень сожаления о десятках молодых жизней, бессмысленно принесенных в жертву?

— Кадеты Российской Империи, — голос воеводы прокатился над площадью, усиленный рунной магией. — Я скорблю вместе с вами! Но скорблю я не по вашим товарищам, потому что их не знал! Я скорблю из-за их бессмысленной гибели!

По рядам пробежал ропот. Бессмысленной? Разве не он сам организовал эту бойню?

— Это был урок, — воевода повысил голос, заглушая гул голосов. — Кровавый урок, который вы запомните навсегда! Я хотел показать вам, что правила придуманы не зря! Хотел продемонстрировать, к чему приводит их нарушение!

Он сделал несколько шагов вдоль неровного строя.

— Многие из вас тайно охотились по ночам, думая, что они самые умнее и могут обмануть систему! Что они готовы к настоящим испытаниям! Вчерашняя ночь показала вашу истинную готовность — десятки трупов, и всего две новые руны!

Воевода остановился и повернулся к костру, указав широким жестом на полыхающее пламя.

— Правила Игр Ариев написаны кровью тысяч ваших предшественников. Каждый запрет, каждое ограничение — это опыт, оплаченный их жизнями. Теперь и вы добавили свою лепту в эту кровавую книгу мудрости.

Он резко развернулся лицом к нам, и шрам на его щеке вспыхнул в отблесках пламени, словно свежая рана.

— Вы еще не готовы к противостоянию с Тварями высокого ранга! Не готовы к схваткам друг с другом! Потому что слишком слабы! Потому что слишком рано почувствовали головокружение от обретенной Силы! Пара рун на запястье — и вы возомнили себя непобедимыми героями!

Воевода прошелся взглядом по первым рядам, где стояли командиры и самые сильные кадеты. Его глаза на мгновение задержались на мне, и я почувствовал давление его ауры — больше десяти рун против моих четырех.

Это было похоже на физический удар. Воздух вокруг меня словно загустел и стал вязким, как патока. Дышать стало труднее, а руны на запястье запульсировали, словно предупреждая об опасности. Воевода держал меня под прицелом своей силы всего несколько секунд, но этого хватило, чтобы я понял — между нами пропасть, которую не преодолеть. По крайней мере, сейчас.

— Надеюсь, теперь вы это осознали! Осознали, глядя на тела ваших товарищей! — он снова указал на костер за спиной. — Осознали, вдыхая дым их горящей плоти!

Некоторые кадеты опустили головы. Другие смотрели на воеводу с плохо скрываемой ненавистью. Но никто не осмелился возразить.

— Мы возвращаемся к стандартному сценарию Игр! — объявил воевода после длительной паузы. — Никаких ночных охот без специального разрешения! Никаких вылазок за пределы лагеря после вечернего рога! Тем не менее, результаты вчерашней… проверки будут учтены во время следующего подсчета рейтинга команд.

Я почувствовал, как по рядам прокатилась волна облегчения. Многие боялись, что кровавые ночные охоты станут регулярными.

— Мы ужесточаем ответственность за самовольное оставление лагеря, — голос воеводы стал еще жестче. — Любой, кто совершит данный проступок, автоматически попадет в список аренных бойцов вне зависимости от позиции в рейтинге. Надеюсь, к этой мере прибегать не придется…

Угроза была нешуточной. Нарушителей ждала арена и почти гарантированная смерть от руки более сильного противника.

— Но это еще не все, — воевода сделал паузу, наслаждаясь напряженным вниманием толпы. — Не забывайте о сражении, которое вам предстоит через неделю! Используйте оставшееся время, потому что уже в воскресенье половина из вас будет гореть в таком же погребальном костре! И помните: Игры только начинаются. То, что вы пережили этой ночью — лишь бледная тень того, что ждет вас на втором этапе…

Я не слушал заключительные слова воеводы, потому что поймал взгляд Лады. Она стояла с кадетами пятой команды достаточно далеко, и я не мог различить выражение ее лица в пляшущем свете костра.

Я надеялся, что она обдумала мои действия прошлой ночью и оценила их правильно. Что поняла — я защищал не только свою команду, но и ее. Что убитые по моему приказу кадеты погибли не зря!

Команды начали расходиться по своим секторам. Многие оглядывались на погребальный костер, где в неистовом огне сгорали останки их товарищей. Языки пламени взмывали на десятки метров вверх, словно пытаясь дотянуться до первых звезд, унося с собой души павших.

Наша команда двигалась молча. Никто не разговаривал, не шутил, не пытался разрядить обстановку. Даже Ростовский, обычно не упускавший случая вставить язвительное замечание, хранил молчание.

Вернувшись в наш сектор, мы собрались в общей палатке, но привычная картина изменилась. Длинные столы стояли пустыми — ни еды, ни безалкогольного пива, которым обычно баловали нас после испытаний. Голые деревянные поверхности в тусклом свете масляных ламп казались похожими на гробы.

Гдовский уже ждал нас, сидя во главе стола с каменным выражением лица. Рядом с ним лежала толстая книга — журнал, в который он заносил результаты и оценки. Страницы были исписаны мелким почерком, а некоторые имена уже были перечеркнуты красными чернилами.

На столе также лежала карта нашего сектора — детальная, с отметками опасных мест и предполагаемых логовищ Тварей. Я заметил новые пометки, сделанные рукой наставника — места вчерашних сражений, маршруты отступления, точки входа на территорию лагеря. Красные кресты отмечали места гибели кадетов.

— Садитесь, — коротко приказал наставник.

Мы расселись на лавки, сохраняя негласную иерархию. Я занял место во главе стола, справа устроился Ростовский, слева — место Свята пустовало. Он вошел последним и сел в самом конце, подальше от всех.

— Начнем с анализа произошедшего, — Гдовский открыл журнал. — Потери: четыре человека. Могло быть хуже, но должно было быть лучше. Намного лучше.

Он поднял взгляд и посмотрел прямо на меня.

— Командир Псковский, объясните ваше решение вступить в бой с Тварью высокого ранга, имея в подчинении преимущественно одно- и двухрунников?

Я выпрямился, встречая его тяжелый взгляд.

— Тварь атаковала внезапно. Отступление привело бы к большим потерям — она была быстрее большинства наших бойцов…

— Неверно! — рявкнул Гдовский. — Ты почувствовал ее приближение заранее, но не отдали приказ об отступлении. Почему?

Я молчал. Как объяснить, что в тот момент меня захлестнула жажда битвы? Что руны пели в моих венах, требуя крови? Что я не мог не оказать помощь команде Лады?

— Потому что ты возомнил себя непобедимым, — продолжил наставник. — Четыре руны вскружили голову, и ты решил сыграть в героя. Результат — четыре мертвеца из нашей команды и сколько из пятой?

— Семеро, — тихо ответил кто-то.

— Семеро! — Гдовский ударил кулаком по столу. — Одиннадцать трупов из-за твоей гордыни! И что ты получил взамен? Пятую руну? Нет! Славу великого воина? Тоже нет! Только четверых мертвецов и ослабление команды!

Наставник встал и нервно прошелся вдоль стола, его тяжелые шаги отдавались в тишине палатки.

— Разберем бой по частям. Первая ошибка — вы позволили Твари выбрать место схватки — открытую поляну, где она могла использовать свою скорость и маневренность. Следовало заманить ее в густой лес, где деревья ограничили бы ее движения.

Он был прав. В пылу битвы я не думал о тактике, полагаясь только на грубую силу.

— Вторая ошибка — неправильное построение. Вы бросились в атаку все одновременно, создав хаос. Следовало разделить силы: одна группа отвлекает, вторая и третья атакует с флангов, четвертая — оттаскивает раненых.

— Третья ошибка, — Гдовский остановился и обвел нас тяжелым взглядом, — вы не использовали рельеф местности. Рядом был овраг. Можно было заманить Тварь на край и столкнуть ее вниз. Хотя бы использовать валуны в качестве укрытия. Но вы выбрали лобовую атаку. Самый примитивный и кровавый вариант!

Гдовский остановился напротив Ростовского.

— Кадет Ростовский, что нужно было сделать, когда Тварь появилась на поляне?

Юрий приподнял голову, и на его губах появилась знакомая циничная улыбка.

— Отступить и вынудить сражаться с ней кадетов пятой команды, а затем атаковать с выгодной позиции или вообще уйти — в зависимости от результатов сражения!

— Предположим, Тварь ослабела, как в нашем случае? — Гдовский вопросительно вскинул брови.

— Добить ослабевшую Тварь, а затем… — Ростовский сделал паузу, его улыбка стала шире, — оставшихся в живых кадетов пятой команды.

По палатке пробежал шепоток. Некоторые кадеты смотрели на Ростовского с отвращением, другие — с пониманием, третьи — не скрывая безусловной поддержки.

— Это правильный сценарий, если бы все происходило на втором этапе Игр, — не моргнув глазом, ответил Гдовский. — Вчера нужно было отступить, чтобы основной удар приняли на себя пятые, а затем, организовавшись и обсудив тактику, добить Тварь максимально быстро и эффективно. А смертельно раненых…

Наставник замолчал и разочарованно посмотрел на меня.

— Смертельно раненых следовало добить руками самых сильных членов команды. Быстро, милосердно, но главное — с пользой. Каждая смерть должна усиливать команду, а не ослаблять ее!

Я почувствовал, как во мне поднимается волна отвращения. Не к словам Гдовского — они были логичны с точки зрения выживания. Отвращение к себе, потому что часть меня соглашалась с его бесчеловечной логикой.

— Но ты, — наставник покачал головой, — ты играл в благородного рыцаря. Спасал чужих и рисковал своими. И что в итоге? Борис Торопецкий получил третью руну и принес Клятву Крови. Думаешь, что получил преимущество?

Я молчал, но Гдовский не ждал ответа.

— Ты создал проблему! — Гдовский подошел к карте и ткнул пальцем в сектор пятой команды, — теперь у них есть трехрунник, знающий твои методы и тактику. Долг Крови запрещает прямое нанесение вреда, но не опосредованное!

Логика наставника была безупречной и бесчеловечной. Каждое решение он оценивал только с точки зрения выгоды и потерь, не оставляя места чувствам или морали.

— Вележская, — Гдовский повернулся к Ирине. — Единственная, кто вчера действовала правильно. Добила умирающую девушку из нашей команды, получила вторую руну. Жестоко? Да! Эффективно? Безусловно!

Ирина сидела с каменным лицом, но я заметил, как дрогнули ее пальцы. Даже для нее, холодной и расчетливой, убийство товарища далось нелегко.

— Теперь о будущем, — Гдовский закрыл журнал. — В воскресенье — очередные поединки в Крепости. И не только традиционные двенадцать арен слабых против сильных. Сражаться будут все!

Он обвел взглядом притихших кадетов.

— У вас четыре дня на подготовку. Четыре дня, чтобы превратить оставшихся слабаков в бойцов, способных если не победить, то хотя бы достойно умереть. Псковский, это твоя ответственность как командира!

— Понял, наставник!

— Очень на это надеюсь! — ответил Гдовский и направился к выходу.

Он вышел, оставив нас переваривать услышанное. Какое-то время в палатке стояла тишина, нарушаемая только потрескиванием фитилей в лампах.

— Ну что, командир? — первым нарушил молчание Ростовский. — Будем следовать советам наставника? В будущих сражениях с Тварями позволим самым сильным из нас убивать своих раненых?

В его голосе звучала провокация, но я видел в глазах неподдельный интерес. Он хотел знать, готов ли я переступить эту черту.

— Каждый случай будем рассматривать отдельно, — ответил я, стараясь говорить ровно. — Но приоритет — сохранение максимального количества боеспособных членов команды.

— А небоеспособных? — не отставал Ростовский.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Нельзя убивать своих ради рун! — подал голос Свят.

Я перевел взгляд на него. Парень выглядел измученным — темные круги под глазами, дрожащие руки. Вчерашняя ночь оставила след на всех, но на нем — особенно.

— Заставлять никого не буду, — ответил я. — Но и защищать от последствий собственного выбора — тоже. Слабые умрут. Сильные получат их силу. Таков закон Игр Ариев.

— Но ведь можно попытаться спасти… — начал Тверской, но Ростовский перебил его:

— Можно. И пока ты будешь тащишь умирающего к целительнице, Тварь или враждебный кадет перережет глотку тебе. Героизм на Играх — это самоубийство, красавец. Запомни это!

— Расходимся, — приказал я, поднимаясь. — Завтра начинаем усиленные тренировки.

Кадеты начали покидать палатку. Свят поднялся первым и быстро направился к выходу. Нужно было поговорить с ним, пока он окончательно не замкнулся в себе.

Я нашел Свята там же, где он провел весь день — на ограде у кромки леса. Луна поднялась над верхушками деревьев, заливая все вокруг призрачным серебристым светом. В этом свете лицо Свята казалось восковым, лишенным жизни.

— Не хочу говорить, — сказал он, не поворачивая головы.

Я сел рядом, чувствуя холод деревянной перекладины.

— И не надо. Просто послушай.

Свят промолчал, что я воспринял как согласие.

— Ты не смог добить умирающего. Отказался от Руны, когда она была в шаге от тебя. И теперь терзаешься — правильно ли поступил.

Плечи Свята напряглись, но он по-прежнему молчал.

— А еще ты не можешь принять то, что сделала Вележская. Твоя девушка. Она не колебалась, не сомневалась. Просто подошла и добила Анну. Получила руну. И теперь ты смотришь на нее другими глазами.

— Она изменилась, — хрипло произнес Свят. — Или я просто не знал ее по-настоящему. Как она могла так спокойно… Прирезала ее как овцу на бойне…

— Анна была обречена, — сказал я. — Вележская прекратила ее мучения и усилила команду. С точки зрения логики Игр — идеальное решение.

— К черту логику Игр! — Свят резко повернулся, и я увидел его покрасневшие глаза. — Мы люди, а не звери! Должна быть грань, которую нельзя переступать!

— Должна быть, — согласился я. — Но на Играх эта грань стирается с каждым днем. С каждой Руной. С каждым убийством.

— Ты тоже так думаешь? — в голосе Свята звучало отчаяние. — Что нужно добивать своих ради силы?

Я помолчал, подбирая слова.

— Я думаю, что каждый делает свой выбор. Ты выбрал остаться человеком. Вележская выбрала выживание. Оба выбора имеют свою цену.

— И какая цена у моего выбора?

— Возможно, жизнь. Без третьей руны твои шансы на выживание снижаются с каждым днем. Но ты сохранишь то, что для тебя важнее жизни — человечность.

— А Ирина? Что она потеряла?

— Часть себя. Ту часть, которая могла бы колебаться, сомневаться, жалеть. Она стала сильнее как воин, но слабее как человек.

Мы помолчали, глядя на темную стену леса. Где-то вдали ухнула сова, и ее крик эхом прокатился по верхушкам деревьев.

Неожиданно Свят обнял меня за шею и развернул лицом к себе.

— А ты? — он смотрел на меня широко распахнутыми глазами, в которых стояли слезы. — Что потерял ты?

— Себя, — честно ответил я. — Я меняюсь, Свят! И с каждым днем — все больше и больше. Четыре руны! Четыре шага от человечности! Но я хотя бы осознаю это. А Ростовский… Он упивается своим падением.

— Я не хочу становиться таким, — прошептал Свят. — Ни как он, ни как ты. Ни даже как Ирина.

— Тогда найди свой путь. Способ остаться собой и выжить. Если такой существует. Но помни — осуждать других за их выбор легко. Труднее понять и принять.

Я спрыгнул с ограды, осознав, что больше ничем не могу ему помочь. Каждый должен пройти свой путь, сделать свой выбор.

— Ты нужен мне, Свят! — сказал я, положив руку ему на плечо. — Нужен как никто другой! Просто выживи в этом удовом аду, ладно?

Свят кивнул, но остался сидеть на прежнем месте.

Я ушел прочь, оставив его наедине с его демонами. У меня же были свои — четыре золотые Руны на запястье, жаждущие новой крови. И пятый — обет мести, ради исполнения которого я был готов пролить моря этой крови.