Игры Ариев. Книга вторая

Глава 20 Урок наставника

Утро выдалось мрачным, словно сама природа оплакивала случившееся. Тяжелые свинцовые тучи нависли над лесом, готовые в любой момент разразиться дождем. Воздух был настолько влажным и душным, что каждый вдох давался с трудом — казалось, невидимая рука сжимает горло, не давая нормально дышать. Даже птицы притихли, не встречая рассвет привычным щебетом.

Мы стояли плотным полукругом у кромки леса, рядом с нужником — грубо сколоченным сооружением из потемневших от времени досок, источающим характерный запах. Место для убийства было выбрано не случайно — здесь редко кто задерживался надолго.

Труп девчонки лежал у самой ограды. Вялта Онежская — тихая, незаметная девочка из четвертого десятка, всегда державшаяся в тени. В ее груди зияла глубокая рана, прямо над сердцем. Удар мечом был нанесен с хирургической точностью — клинок вошел между ребер под идеальным углом, пробив сердечную мышцу. Смерть наступила мгновенно, без мучений. Кровь уже успела свернуться, превратившись в темно-бурую корку на разорванной тунике.

Большинство кадетов выглядели потрясенными. Но были и другие, они смотрели на мертвое тело спокойно, почти равнодушно, потому что уже смирились с чередой смертей, сопровождающей нашу жизнь на Играх Ариев. Их взгляды были холодными и оценивающими — парни и девчонки изучали рану так же внимательно, как и я, делая собственные выводы.

Я пытался поймать взгляд Ростовского, но он упорно смотрел в сторону. Его массивная фигура была напряжена, брови нахмурены, на челюстях играли желваки, а руки сжаты в кулаки так, что костяшки пальцев побелели от напряжения. Убийца — Юрий, или он был потрясен неожиданным убийством? Обычно он мастерски скрывал чувства за маской циничного безразличия, но сейчас шквал эмоций сорвал привычную маску.

— Псковский! — рявкнул Гдовский, и его голос прозвучал как удар хлыста.

Я вздрогнул и резко повернулся к наставнику. Он стоял в центре полукруга, скрестив массивные руки на груди. Его лицо выглядело спокойным, мимические мышцы были расслаблены, но в глазах плясали злые огоньки — предвестники бури.

— Вопрос к тебе как к командиру, — произнес он обманчиво спокойным голосом и оглядел нас исподлобья. — И ко всем остальным! Кто убил эту девушку?

Тишина обрушилась на нас как лавина, абсолютная и оглушительная. Даже ветер стих, словно природа затаила дыхание в ожидании ответа, но ответа не последовало — в убийстве никто признаваться не спешил.

Воздух вокруг Гдовского начал вибрировать и искажаться, словно от сильного жара. Его аура — концентрированное проявление воли десятирунника, начала расползаться по поляне невидимыми щупальцами.

— Я спрашиваю, — голос наставника стал тише, но от этого звучал только страшнее, — кто убил кадета Вялту Онежскую?

Ответом ему было молчание. Вряд ли девчонку убил кто-то пришлый. Убийца явно находился среди нас, но не собирался признаваться в содеянном.

Аура Гдовского усилилась, превратившись из легкого давления в сокрушительную тяжесть. Виски сжали невидимые тиски, а на плечи обрушилась непосильная тяжесть, заставив сгорбиться под ее весом. Воздух стал вязким и тягучим — каждый вдох требовал усилий.

— Не слышу ответа, — прорычал наставник, и его голос прокатился по поляне громовым раскатом. — Последний раз спрашиваю по-хорошему — кто убил девчонку?

Давление Рунной Силы стало ощущаться физически: невидимые пальцы сжали грудную клетку, выдавливая воздух из легких, в висках застучали молоточки, а перед глазами поплыли цветные круги. Несколько кадетов упали на колени, не в силах устоять под напором воли Гдовского, но убийца молчал.

— Третий раз спрашиваю, — голос Гдовского превратился в рык разъяренного зверя, — кто убил Онежскую⁈

Давление стало невыносимым. Я жадно хватал воздух ртом, закатив глаза от невыносимой боли. Рядом захрипел Свят и схватился за мое плечо — аура десятирунника была способна не только подавить волю, но и нанести реальный физический вред. Еще немного — и начнутся разрывы сосудов и кровоизлияния во внутренние органы. И вдруг давление исчезло. Резко, внезапно, оставив после себя звенящую пустоту и ощущение, будто меня выбросило из глубины океана на поверхность — кровь резко прилила к голове, а в ушах зазвенело.

Гдовский отступил на шаг, и я впервые увидел его настолько взбешенным. Лицо наставника побагровело от ярости, на лбу вздулась толстая вена, пульсирующая в бешеном ритме, а руки дрожали от едва сдерживаемого желания кого-нибудь придушить. На мгновение мне показалось, что он готов испепелить нас взглядом.

— Встать! — рявкнул он с такой силой, что ближайшие кадеты отшатнулись. — Все встать!

Мы с трудом поднялись с колен — кто-то сам, кого поддержали товарищи. Строй восстановился, хотя многие еще покачивались, не до конца оправившись от воздействия ауры. У некоторых текла кровь из носа.

— Я разочарован, — медленно произнес Гдовский, едва сдерживая ярость. — Разочарован фатально, до глубины души. Не в том, что среди вас есть убийца — вы все убийцы. Игры Ариев превращают людей в зверей, заставляют забыть о человечности, и некоторые не выдерживают этой трансформации, становятся чудовищами.

Он сделал паузу, медленно обводя нас тяжелым взглядом. Каждый, на ком останавливался этот взгляд, невольно вздрагивал.

— Я разочарован в том, что приходится объяснять вам, недоумкам, элементарные вещи! Объяснять разницу между необходимостью и подлостью! Между различными обстоятельствами и ситуациями!

Наставник подошел к трупу и присел на корточки рядом с девчонкой, разглядывая ее мертвенно бледное лицо.

— Одно дело — добить смертельно раненого товарища, который корчится в агонии, которого не спасти даже лучшим целителям. Прекратить его мучения одним быстрым ударом. Это милосердие, пусть и облаченное в жестокую форму. Это поступок воина, способного принять тяжелое, но необходимое решение.

Он задумчиво провел рукой над раной, не касаясь ее, словно считывая последние мгновения жизни девушки.

— И совсем другое — подкрасться к здоровому человеку под покровом ночи и вонзить клинок в спину. Или в грудь, как в данном случае. Убить не врага, не противника на арене, не умирающего на поле боя, а товарища по команде. Убить ради руны, ради силы, потакая собственной жадности!

Гдовский поднялся и укоризненно оглядел строй.

— Это не воинский поступок. Это не необходимость. Это подлость, трусость и предательство в одном флаконе. И тот, кто это сделал — не воин, а шакал, падальщик, недостойный носить звание ария!

Он вернулся в центр полукруга, и прокашлялся.

— Мне грустно и противно от того, что я вынужден объяснять очевидные вещи. Грустно, что среди вас есть те, кто не видит разницы между убийством из милосердия и убийством из жадности. Или, что еще хуже, видит, но убивает!

Гдовский сделал паузу и снова сжал кулаки так сильно, что костяшки его пальцев побелели.

— Убийца будет найден и наказан. Это я обещаю. И наказание будет таким, что он запомнит его и предстанет перед лицом Единого раздавленным и опустошенным. А пока жизнь продолжается — нас есть более важные дела, чем возиться с трусливым подонком.

Он оглядел нас холодным взглядом.

— Завтра состоится второй отбор и половина из вас умрет на арене. Тренировка не отменяется — наоборот, сегодня я проведу ее лично.

Нехорошее предчувствие скрутило внутренности в тугой узел — в ярости Гдовский был непредсказуем и крайне опасен.

— На тренировочную поляну бегом марш! — рявкнул он. — Последние десять кадетов будут наказаны!

Мы сорвались с места как испуганное стадо оленей. Лес мелькал перед глазами смазанным зеленым пятном. Ноги сами находили знакомую тропу — за месяц тренировок я выучил каждый корень, каждую выбоину, каждый опасный участок. Дыхание оставалось ровным, а пульс — стабильным. Четыре руны превратили мое тело в идеально отлаженную машину для бега и боя.

Кто убил Онежскую? Зачем так рисковать? Ради руны — очевидный ответ, но почему именно сейчас, перед отбором? Убийца спешит повысить ранг? Полагает, что затеряется в веренице других убийц, действующих в рамках правил? Мысли калейдоскопом крутились в голове, пока ноги несли меня по извилистой лесной тропе.

Лес постепенно редел — близилась поляна. Я выскочил на открытое пространство в первой десятке. Сердце билось размеренно, дыхание не сбилось — сказывалось преимущество четырех рун. Остальные кадеты появлялись на поляне один за другим — кто-то легко, словно только что начал бежать, кто-то — хватая ртом воздух и держась за правый бок.

— Последняя десятка! — рявкнул Гдовский, появившийся на поляне словно из ниоткуда. — Сто отжиманий! Немедленно!

Наказанные со стонами упали на влажную от росы траву и начали отжиматься. Для обычного человека сто отжиманий — серьезное испытание. Для рунника — тяжелая, но выполнимая задача. Вот только после изматывающего забега уставшие мышцы быстро наливались молочной кислотой, превращая каждое движение опоздавших в пытку.

— Остальные — построиться! — скомандовал наставник. — Живо!

Мы выстроились в привычные шеренги, стараясь держать ровную линию. Шестьдесят семь человек — все, кто остался от восьмидесяти. Тринадцать уже погибли — на арене, в лесу, от рук товарищей. И это было только начало кровавого пути.

Гдовский встал перед строем, заложив руки за спину. Утреннее солнце пробилось сквозь тучи и светило ему в спину, превращая массивную фигуру в темный, зловещий силуэт, тень от которого падала на первую шеренгу.

— Завтра вечером состоится второй отбор, — начал он без лишних предисловий. — Каждый из вас взойдет на арену и сразится насмерть. Правила предельно простые — двое входят, один выходит. Никаких исключений, никаких поблажек.

Наставник сделал паузу, и по рядам прокатился шепоток — кто-то тихо молился Единому, кто-то проклинал судьбу, а кто-то просто тяжело дышал, осознавая неизбежность.

— Половина из вас не доживет до послезавтрашнего рассвета, — продолжил Гдовский с жестокой прямотой. — Тридцать три или тридцать четыре трупа лягут на камень арен. И это в лучшем случае — если все бои закончатся быстро, без обоюдной гибели. Павших сожгут на погребальном костре, и от них останется только пепел.

Гдовский замолчал и посмотрел вдаль поверх наших голов.

— За прошедший месяц вы прошли долгий путь, — произнес он чуть мягче, но в голосе все равно звучала сталь. — Научились использовать силу рун, освоили базовые техники боя, закалили тело и дух в ежедневных тренировках. Но этого недостаточно!

Насатвник прошелся вдоль строя, разглядывая нас словно фермер, оценивающий скот перед убоем.

— Сегодня мы переходим к следующему этапу подготовки — боям на боевых мечах. Вас ожидают настоящая сталь, настоящая опасность и настоящая боль — деревянные игрушки остались в прошлом!

Предвкушающий ропот прокатился по рядам. Многие ждали этого момента — месяц тренировок с деревянными мечами всем порядком надоел. Хотелось почувствовать в руках настоящее оружие, ощутить его вес и остроту.

— Но! — Гдовский резко повысил голос, заставив всех вздрогнуть. — Если кто-то убьет или серьезно ранит товарища…

Он сделал театральную паузу и медленно повернулся, зафиксировав взгляд на Ростовском. Тот даже не дрогнул, выдержав тяжелый взгляд наставника, и продолжил смотреть ему в глаза.

— Если кто-то убьет своего соперника, даже случайно, то я лично казню виновного! Здесь и сейчас, без суда и следствия! Оторву голову голыми руками и скормлю труп Тварям! Папа с мамой даже ладью с прахом не получат!

Воцарилась мертвая тишина. Все поняли — повторение поступка Ростовского приведет к неминуемой смерти.

— Учитесь контролировать клинок! — продолжил наставник, расхаживая перед строем. — Учитесь контролировать эмоции! Ярость — плохой советчик в бою! Холодная голова, трезвый расчет и абсолютный контроль — вот что отличает профессионального воина от безмозглого берсерка!

Он остановился в центре и окинул нас уничижительным взглядом.

— Сражаться будете парами. Десятники распределят вас, подобрав равных по силе противников. Объединитесь в четверки — двое дерутся, двое выполняют роль секундантов. Задача секундантов — останавливать бой, если соперники потеряют над собой контроль. И горе тому секунданту, который не успеет вмешаться!

Это была разумная предосторожность. Без контроля со стороны точно будут трупы — слишком многие жаждали крови, слишком многим хотелось опробовать новые силы.

— Повторяю для альтернативно одаренных, — Гдовский повысил голос до крика. — Цель сегодняшней тренировки — не победа, а контроль! Контроль над оружием! Контроль над собой! Любой, кто нанесет противнику серьезную рану, будет жестоко наказан! Любой, кто потеряет самообладание, горько пожалеет об этом! Любой, кроме меня!

Молчание повисло над поляной тяжелым покрывалом. Все думали не столько о предстоящей тренировке, сколько об убитой девчонке, чей труп остывал у вонючего нужника. Убийца находился среди нас, дышал тем же воздухом, стоял в том же строю.

— Так как вас шестьдесят семь — нечетное количество, — Гдовский усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли веселья, — один из вас получит особую честь. Честь скрестить свой боевой клинок со моим.

Он медленно повернулся, и его взгляд остановился на мне.

— Кадет Олег Псковский, — произнес наставник с ядовитой вежливостью, — сегодня эта великая честь выпадает тебе!

Дерьмо Единого! Я подозревал, что рано или поздно это случится. Гдовский давно точил на меня зуб — я слишком быстро получал руны, слишком выделялся среди остальных, слишком много брал на себя. И вот настал час расплаты за мою самонадеянность. Расплаты за допущенное убийство в лагере.

— Выходи в центр! — приказал наставник. — Живо!

Я сделал шаг вперед, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Внутри все сжалось в тугой комок предчувствия беды. Гдовский был десятирунным мастером. Между нами лежала пропасть в шесть рун — непреодолимая для меня. Он мог убить меня одним небрежным движением, раздавить как назойливое насекомое, свести с ума давлением ауры.

— Обнажить клинки! — рявкнул наставник.

Мечи мы вынули из-за пояса одновременно. Гдовский достал свой небрежным движением и сделал несколько пробных взмахов. Его клинок рассекал воздух с тихим свистом, оставляя размытые следы. Движения были настолько быстрыми и естественными, что меч казался продолжением руки наставника.

— Правила предельно простые, — сказал он мне, становясь в расслабленную стойку. — Бой до моей команды «Стоп!». Постарайся не умереть слишком быстро — твои товарищи жаждут зрелища. И да, Псковский… Я не буду поддаваться!

Последние слова прозвучали как приговор. Он собирался преподать мне урок — жестокий, болезненный и незабываемый. Показательный урок для всех кадетов.

Я принял базовую защитную стойку — ноги на ширине плеч, вес равномерно распределен между ними, меч в правой руке на уровне груди. Классическая позиция, которую вбивали в мою голову с первых тренировок в далеком детстве. Надежная, проверенная, дающая возможность быстро перейти как в атаку, так и в защиту.

Гдовский начал медленно обходить меня по кругу, заставляя поворачиваться вслед за ним. Он двигался с ленивой грацией крупного хищника — неспешно и расслабленно, но был готов к броску в любой момент. Я разворачивался, не выходя из защитной позиции и держал оптимальную дистанцию — держался на расстоянии, достаточном, чтобы успеть отреагировать на атаку и контратаковать при возможности.

Прямая атака стала бы самоубийством. Наставник превосходил меня по всем параметрам: силе, скорости, опыту и количеству рун на запястье. В честном поединке я продержусь от силы десять секунд. Чтобы противостоять десятируннику, нужна хитрость и нестандартные ходы.

Атака началась внезапно, без предупреждения. В одно мгновение Гдовский стоял в пяти шагах, а в следующее его клинок уже летел к моей голове. Он нанес простой рубящий удар сверху, использовав базовую технику из первых уроков, но скорость была такова, что клинок превратился в серебристую молнию, рассекающую воздух.

Я едва успел вскинуть свой меч для блока. Удар пришелся в нижнюю часть лезвия, и его сила была чудовищной. Запястье пронзила резкая боль, а по всему телу прошла вибрация, заставив пошатнуться.

— Слабо! — прокомментировал Гдовский с усмешкой. — Ноги шире, центр тяжести ниже! Ты дрожишь как тростинка на ветру!

Он атаковал снова и провел серия из трех молниеносных выпадов. Я отбил первый, чудом увернулся от второго, а третий ударил по лезвию, высекая фонтан искр. Звон стали разнесся над поляной, заставляя зрителей невольно отступить.

— Чуть лучше, но все равно никуда не годится! — наставник покачал головой. — Ты думаешь о каждом движении, а их надо чувствовать! Тело должно реагировать быстрее мысли!

Последовала новая атака — невероятно сложная комбинация из пяти ударов, переходящих один в другой. Рубящий справа, тычок в корпус, подрез снизу, круговой финт и финальный выпад в горло. Наши мечи звенели, высекая снопы искр. Я отбивался отчаянно, на грани человеческих возможностей, но пятый выпад отразить не сумел. Клинок Гдовского пробил мою защиту и полоснул по правому предплечью. Полоснул неглубоко, хирургически точно, но кровь брызнула алым фонтаном и потекла по коже.

— Первая кровь! — констатировал наставник с усмешкой. — Но мы только начали! Это было слишком легко, слишком быстро! Покажи мне что-нибудь интересное, Псковский!

Гдовский издевался, играл со мной как кот с пойманной мышью. Он даже не запыхался, в то время как я уже взмок от напряжения. Рука горела огнем, а горячая кровь заливала рукоять, делая хват скользким и ненадежным.

Наставник начал новую атаку, и на этот раз не сдерживался. Удары сыпались как град — справа, слева, сверху, снизу, под немыслимыми углами. Его меч превратился в серебристое облако, окружающее меня со всех сторон. Я едва успевал реагировать и действовал, повинуясь инстинкту самосохранения, думать было некогда.

Второй порез пришелся на правое бедро — неглубокий, но болезненный. Штаны мгновенно пропитались кровью. Затем клинок чиркнул по ребрам, оставив жгучую рану. Потом по левому плечу — на этот раз глубже, задев мышцу. Гдовский разделывал меня как опытный мясник — методично и профессионально, с убийственной точностью.

Я отступал, теряя почву под ногами. Каждый шаг назад приближал к краю круга, образованного зрителями. Еще немного — и я упрусь спиной в плотную стену тел. Отступать будет некогда, и Гдовский насадит меня ня клинок на тушу на вертел.

Отчаяние придало сил. Вместо очередного шага назад я рванулся вперед, вложив в атаку всю оставшуюся силу. Мой меч описал широкую дугу, целясь в незащищенную шею, но Гдовский отбил его небрежным движением клинка, словно отмахнулся от назойливой мухи. И тут же ответил — рукоять его меча врезалась в мое солнечное сплетение с силой тарана. Воздух вышибло из легких, и мир взорвался фейерверком боли. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух как выброшенная на берег рыба. Последовала подсечка, я рухнул спиной на землю, и небо закружилось над головой каруселью серых туч.

Острие меча уперлось в мой кадык, холодное и неумолимое как сама смерть.

— Мертв, — констатировал Гдовский ровным голосом. — В реальном бою я бы проткнул твое горло и смотрел, как ты захлебываешься собственной кровью, но сегодня я говорю: «Стоп!».

Он убрал меч, но не отошел, продолжая смотреть на меня сверху вниз. В глазах читалась насмешка, смешанная с разочарованием.

— Жалкое зрелище, Псковский. От лидера я ожидал большего!

Гдовский повернулся к строю замерших кадетов.

— Вот что происходит, когда слабый рунник встречается с по-настоящему сильным! — громко заявил он. — Псковский сражается неплохо для своего уровня, но между нами пропасть в шесть рун. Помните об этом завтра вечером, когда выйдете на арену! Даже разница в одну руну может стать для вас фатальной!

Он снова посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то странное, а губы искривились в усмешке.

— Псковский ранен и истекает кровью, — Наставник театрально развел руками. — Так может, стоит проявить милосердие?

Он повернулся к Ростовскому, и в его глазах заплясали опасные огоньки.

— Юрий! Подойди сюда!

Ростовский вышел из строя, двигаясь с напряженной осторожностью. Его лицо было непроницаемой маской, но мышцы шеи напряглись, словно натянутые канаты.

— Вот твой командир, — Гдовский указал на меня. — Он серьезно ранен и истекает кровью. Добьешь? Получишь четвертую руну и станешь новым лидером команды⁈

Ростовский молчал. Его взгляд метался между мной и Гдовским, словно он просчитывал варианты развития событий и пытался понять, куда клонит наставник. Кулаки парня сжимались и разжимались в неровном ритме.

— Не слышу ответа, — Гдовский наклонился к Юрию, и его голос стал вкрадчивым. — Простой вопрос — добьешь раненого командира или нет?

— Нет, — уверенно заявил Ростовский.

— Почему? — в голосе наставника прозвучал неприкрытый сарказм. — Он же ранен и истекает кровью! Ты сам неоднократно говорил, что слабым не место в команде! Вот твой шанс избавиться от слабого и занять его место!

— Раны командира не смертельны, — продолжил гнуть свою линию Ростовский. — Можно остановить кровь и залечить порезы. Нет смысла убивать того, кого можно спасти!

— Уверен? — Гдовский усмехнулся. — А вдруг внутреннее кровотечение? Вдруг я задел важный орган? Может, милосерднее прекратить его потенциальные страдания?

— Если рана окажется действительно смертельной, то я его добью, — кивнул Юрий. — Но не раньше. Убивать четурехрунника на всякий случай — глупость и расточительство.

Интересный ответ. Ростовский не отказался от убийства категорически, но и не бросился выполнять предложение наставника. Он оставил себе пространство для маневра, не вызвав лишних подозрений.

— Есть желающие с гарантией получить вторую руну? — Гдовский усмехнулся и медленно оглядел кадетов. — Или даже третью! Добейте, и ваша совесть будет чиста — если удары в спину здорового товарища около нужника или в душе считаются нормой, почему бы не добить истекающего кровью?

Желания добить меня не выразил никто, и я вздохнул с облегчением — сражаться за свою жизнь не придется. По крайней мере здесь и сейчас.

Ноги подогнулись, и я мягко осел на траву. Голова кружилась, а в ушах звучал тонкий комариный писк, который пробивался сквозь бесцветную неосязаемую вату, заполонившую пространство вокруг меня. Глаза заливала кровь. Моя кровь. Неужели Гдовский еще и по голове меня приложил⁈

— Носилки для вашего командира! — приказал он. — И побыстрее, пока он не истек кровью окончательно!

— Есть! — заорал Свят, принимая командование. — Десятники Курский и Ямский, срубите две тонкие березки! Живо!

Десятники бросились в подлесок, где росли молодые деревья. Мечи со свистом врубились в тонкие стволы и снесли их одним ударом. За считанные минуты парни соорудили примитивные носилки — две длинные жерди с натянутыми между ними рубашками.

— Аккуратнее! — командовал Свят. — Ростовский, бери за ноги, под коленями! Я возьму голову и плечи. Игорь, поддержи поясницу! Поднимаем на три… Раз, два, три!

Меня подняли с земли — осторожно, стараясь не тревожить раны. Каждое движение отзывалось вспышкой боли, но я не стонал и лишь крепче стискивал зубы. Показывать слабость было нельзя — я оставался командиром, пусть и выведенным из строя.

Парни аккуратно уложили меня на носилки. Ветки тревожили раны, но это было меньшее из зол. Главное — добраться до лагеря и остановить кровотечение, иначе я действительно отдам душу Единому.

— В лагерь! — скомандовал Свят, они с Ростовским схватили носилки и понесли меня в Крепость.

Гаснущий мир покачивался в такт их шагам. Я смотрел в свинцовое небо, где собирались грозовые тучи. Это был подходящий фон для моих мрачных мыслей. Гдовский преподал мне жестокий урок — показал истинную разницу в силе. Но зачем? Чтобы показать, кто в доме хозяин? Нет, он действовал слишком театрально, слишком демонстративно. Сначала изранил меня на глазах у всех, а потом предложил Ростовскому добить. Это была проверка на вшивость, но не только для Юрия. Гдовский преподал урок всем нам, и прежде всего — мне.

— Гдовский — сам Тварь, воспитатель удов! — со злостью произнес Свят и сплюнул в сторону.

— Потерпи еще немного, — сказал Ростовский неожиданно мягко. — Раны не опасные, заживут быстро. С четырьмя рунами на запястье ты восстановишься уже завтра!

Ирония судьбы. Еще вчера я чувствовал себя сильным, почти непобедимым. Четыре руны, лидерство в команде, уважение товарищей. Гдовский за пару минут показал, что все это — иллюзия. Что я все еще слаб и бесконечно далек от обладания настоящей силой. Что нужно оставаться человеком, даже владея ей, даже с десятком рун на запястье.

Мир перед глазами померк окончательно в тот момент, когда мы пересекли границу нашего сектора.