Имперский повар 6

Глава 18

Поезд начал замедлять ход. За окном потянулись промзоны столицы губернии: дымящие трубы, серые коробки складов, и непонятно, что ещё.

Вокзал Стрежнева был накрыт белым покрывалом. Снег пробивался под навесы перронов, люди спешили, пряча лица в воротники.

Я вышел из вагона, вдыхая запах большого города. Рат надёжно спрятался во внутреннем кармане пальто, только его острый нос иногда высовывался наружу, сканируя пространство.

Свою подругу я заметил сразу. Но что-то было не так. Обычно она излучала уверенность и энергию, но сейчас… Она стояла, скрестив руки на груди, и нервно кусала губы, поглядывая на табло прибытия. Я подошёл к ней, ставя сумку на мокрый асфальт.

— Света? — окликнул я её.

Она вздрогнула и резко повернулась. В её глазах мелькнуло облегчение, но оно тут же сменилось тревогой. Не той деловой озабоченностью, когда срывается график съёмок, а чем-то более глубоким.

— Привет, — я попытался улыбнуться. — Ты выглядишь так, будто у нас проблемы. Что случилось? Рейтинги упали ниже плинтуса? Или Увалов ушёл в запой и пропил бюджет шоу?

Она не улыбнулась в ответ. Шагнула ко мне и взяла под руку, сжав мой локоть так сильно, что я поморщился через плотную ткань пальто. Её пальцы в кожаных перчатках были жёсткими, как капкан.

— Хуже, Игорь, — её голос оказался глухим. — Рейтинги в космосе. Мы обогнали даже новости про Императора. Народ требует добавки.

— Тогда почему у тебя лицо человека, который только что узнал, что трюфели на самом деле делают из пластика?

Она огляделась по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли нас кто-то в этой людской суете.

— Тебе нужно это увидеть самому.

Я молчал, глядя, как дворники сражаются с мокрым снегом Стрежнева. Этот город, в отличие от патриархального Зареченска, жил на высоких оборотах.

— Приехали, — произнёс таксист, паркуясь у обочины.

Я посмотрел направо. Моё будущее кафе, бывшее здание Имперского банка, стоял в лесах. Там кипела жизнь: сверкали вспышки сварки, орал прораб, летела строительная пыль. Это был хаос, но хаос созидательный, мой. Я улыбнулся, представляя, как здесь всё будет через пару недель.

— Не туда смотришь, Белославов, — голос Светы был холодным. — Посмотри налево.

Я повернул голову и перестал улыбаться.

Прямо напротив «моего банка», появилось… нечто. Тёплый, золотистый свет лился из окон на заснеженный тротуар, обещая уют и сытость. Над входом, украшенным еловыми гирляндами, висела стильная, дорогая вывеска, стилизованная:

«Старый Свет. Кухня Петра Верещагина».

Из открытой двери на секунду вырвался запах… запах настоящей, хорошей еды.

— Свечин суетился как проклятый, — процедила Света. — Они открылись два дня назад, сразу, как ты уехал. Тихо, без помпы, но слух пустили по всей элите. Цены демпингуют, качество — люкс. Они хотят перехватить поток ещё до того, как ты откроешь двери.

Я присвистнул. Умно. Очень умно. Яровой не стал играть в «химию» и дешёвые забегаловки. Он понял, что против меня нужно выставлять не порошки, а авторитет. Он взял Петра Семёновича Верещагина — старого мастера, которого я уважал, дал ему денег, помещение и карт-бланш.

— Яровой решил бить классикой, — задумчиво произнёс я. — Он поставил против меня единственного человека в городе, которого я не могу назвать халтурщиком. Если я начну с ним воевать, я буду выглядеть идиотом, который не уважает традиции.

— И что делать будем? — Света повернулась ко мне, в её глазах читалась паника продюсера, у которого рушится сценарий. — Игнорировать? Заказать разгромную статью?

— Игнорировать слона в комнате невозможно, Света. А ругать мастера — себе дороже.

— Ты куда? — она схватила меня за рукав, когда я потянулся к ручке двери. — Игорь, там полно журналистов! Они там пасутся, ждут скандала. Если ты туда пойдёшь, завтра во всех газетах напишут, что ты пришёл устроить дебош!

Я мягко, но настойчиво отцепил её пальцы от своего пальто.

— Скандал — это когда дерутся, кидаются тортами и поливают друг друга помоями, — спокойно ответил я, поправляя воротник. — А когда соседи заходят друг к другу за солью, то это визит вежливости. Пошли, Света. Я голоден, а в моём банке сейчас подают только штукатурку и мат Кузьмича.

Я вышел из машины, не дав ей времени на возражения. Снег хрустел под ботинками. Перешёл улицу уверенным шагом, хотя внутри всё сжалось, и вошёл в помещение.

Администратор у стойки «Старого Света» узнал меня. Его глаза округлились, он вытянулся в струнку, не зная, то ли кланяться, то ли преграждать путь.

— Добрый вечер, — кивнул я ему. — У вас свободно?

— Д-для вас… всегда, господин Белославов, — пролепетал он.

Здесь было тихо и тепло. Никакого пластика, никаких кричащих цветов. Стоило мне появиться, как люди в зале замерли. Разговоры оборвались на полуслове. Слышно было только, как где-то в углу звякнула вилка о тарелку.

Десятки глаз уставились на меня. Кто-то уже доставал смартфон, пряча его под столом. Журналист за столиком у окна поперхнулся вином и начал лихорадочно строчить что-то в блокноте.

«Сейчас начнётся», — читалось в воздухе. — «Сейчас Белославов перевернёт стол».

Я улыбнулся и громко, навесь зал, произнёс:

— Добрый вечер, дамы и господа! Приятного аппетита. Надеюсь, в этом храме вкуса найдётся столик для голодного коллеги, у которого на кухне пока только голые стены?

Напряжение чуть спало, но настороженность осталась. Администратор пришёл в себя и подошёл ближе.

— Сюда, пожалуйста, господин Белославов.

Нас посадили в центре зала. Лучшее место для обзора, и для того, чтобы быть на виду. Света села напротив, стараясь держать спину прямо, но я видел, как у неё дрожат руки. Она ждала катастрофы.

— Меню, пожалуйста, — я кивнул официанту.

Пока я изучал список блюд, к столику робко подошёл молодой парень, студент, судя по внешнему виду.

— Простите… господин Белославов? — он протянул мне манжету своей рубашки и маркер. — Можно автограф? Я смотрю ваше шоу. Вы… вы крутой.

— Конечно, — я размашисто расписался прямо на ткани. — Учись готовить, парень. Это надёжнее, чем магия.

Студент ушёл, сияя. Зал выдохнул. Если он даёт автографы, значит, бить посуду не будет. Пока что.

Я вернулся к меню. Всё было выдержано в классическом стиле: расстегаи, уха из стерляди, пожарские котлеты. Никаких «молекулярных сфер» и «пены из топинамбура». Верещагин знал свою силу.

— Я буду солянку, — сказал я официанту, закрывая папку. — Сборную мясную. И хлебную корзину.

— А мне… воды, — выдавила Света.

Официант исчез. Я откинулся на спинку стула, сканируя зал. Люди потихоньку возвращались к еде, но косились на нас постоянно. Я чувствовал себя, как в аквариуме с пираньями, где я самая крупная и непонятная рыба.

Солянку принесли быстро. Подача была безупречной: глубокая фарфоровая тарелка с золотой каймой, рядом запотевшая рюмка (комплимент от заведения, видимо), сметана в соуснике и ломтик лимона.

Аромат поднимался над тарелкой насыщенным облаком. Я вдохнул его, раскладывая на ноты. Копчёности, каперсы, томлёный лук и наваристый мясной бульон.

Взял ложку. Зачерпнул густую, красновато-золотистую жижу. В ложке оказалось три вида мяса, мелко нарезанный огурчик и оливка.

Я отправил ложку в рот.

Вкус взорвался на языке. Кисло-солёно-пряный, плотный и обволакивающий. Мясо таяло. Это была идеальная солянка. Такая, какую готовили сто лет назад, когда повара не знали слова «глутамат».

Я закрыл глаза. Чёрт возьми, старик Верещагин гений. Он не продался. Он просто взял деньги Ярового, чтобы делать то, что умеет лучше всего — кормить людей настоящей едой. Я не мог злиться на него. Я мог только завидовать.

Когда открыл глаза, то увидел его.

Пётр Семёнович вышел из кухни. Он стоял у входа в служебное помещение, вытирая руки полотенцем.

Он смотрел на меня с тревогой. В его глазах не было вызова, только усталость и немое извинение. Он понимал, в какую игру его втянули. Он ждал моего вердикта. Ждал, что молодой и дерзкий выскочка сейчас начнёт критиковать, искать недостатки, играть на публику.

В зале снова воцарилась тишина. Слышно было, как шумит вентиляция. Все понимали: сейчас будет кульминация. Дуэль взглядов.

Света пнула меня под столом ногой, умоляя взглядом не делать глупостей.

Я медленно промокнул губы салфеткой. Аккуратно положил её на стол. И встал в центре зала, так, чтобы меня видели все. А потом искренне поклонился. Не шутовски, не с издёвкой, а так, как кланяется ученик мастеру. С уважением.

Зал ахнул. Кто-то уронил вилку.

Я выпрямился и громко, чеканя каждое слово, произнёс:

— Пётр Семёнович! Ваша солянка — это симфония. Я чувствую руку мастера, который готовил для князей, когда многие из нас ещё пешком под стол ходили. Браво!

Лицо Верещагина вытянулось. Он моргнул, словно не веря своим ушам. Краска схлынула с его щёк, сменившись румянцем облегчения.

— Игорь… — голос его дрогнул. — Я думал, вы сочтёте это вызовом. Мы же теперь… конкуренты.

Я подошёл к нему вплотную и протянул руку.

— Вызов? Бросьте, коллега. Какой может быть вызов между нами? Вы хранитель традиций. А я экспериментатор, который строит что-то новое.

Я обвёл взглядом зал, встречаясь глазами с журналистами. Пусть пишут. Пусть запоминают.

— Мы не враги, Пётр Семёнович. Мы, как два крыла одной птицы. Городу нужно и то, и другое. И скажу честно, — я понизил голос, но так, чтобы слышали ближайшие столики, — я бы сам хотел поучиться у вас работе с бульонами. Такой навар без магии… это настоящее искусство. Если, конечно, пустите на кухню.

Старик расцвёл, его усы дрогнули в улыбке. Он крепко, по-мужски сжал мою ладонь.

— Заходите, Игорь, — сказал он, и в его голосе зазвучала отцовская нотка. — В любое время. Покажу, как томить почки, чтобы не горчили. Молодёжь этого уже не умеет, всё добавки какие-то сыпет… А тут терпение нужно.

Зал взорвался аплодисментами. Сначала неуверенно, потом громче. Люди хлопали не мне и не ему, они хлопали красивому финалу драмы, которой не случилось. Вместо войны они увидели рыцарский турнир, где противники разошлись миром.

Я краем глаза увидел Свету. Она сидела с открытым ртом, потом медленно, с облегчением выдохнула и тоже начала хлопать. Журналист у окна строчил с удвоенной скоростью. Заголовки «Скандал в Старом Свете» менялись на «Союз Поваров» и «Белославов признал авторитет мастера».

Я переиграл Ярового. Он хотел столкнуть нас лбами, хотел, чтобы я выглядел хамом, нападающим на старика. А я превратил врага в наставника. Теперь любой успех Верещагина будет косвенно работать и на меня.

— Спасибо за угощение, Мастер, — я ещё раз кивнул Верещагину. — Но мне пора. Мой банк сам себя не построит, а у вас тут полная посадка.

Я вернулся к столику, бросил купюру на скатерть (щедрую, но не оскорбительно большую) и подал руку Свете.

— Идём?

Мы вышли на улицу под одобрительный шёпот гостей. Морозный воздух показался мне особенно вкусным после пряного духа солянки.

— Ты невыносим, — выдохнула Света, когда мы отошли подальше. — Я думала, у меня сердце остановится. «Симфония»! «Два крыла одной птицы»! Ты это заранее придумал?

— Импровизация — душа кулинарии, — усмехнулся я. — Но солянка и правда была отличной.

Я посмотрел на окна «Старого Света», где Верещагин теперь с гордостью обходил столики, принимая поздравления.

Иногда лучший способ победить врага — это не пытаться его уничтожить, а просто пожать ему руку и похвалить его суп. Особенно если суп того стоит.

Мы снова перешли улицу, оставив за спиной уютный «Старый Свет». Впереди нас ждал моя «Империя Вкуса». Точнее, пока это был скелет левиафана, которого мы пытались оживить с помощью денег Доды, моих амбиций и какой-то матери.

Контраст ударил по ушам, стоило нам только нырнуть под защитную сетку строительных лесов. Тишина и звон столовых приборов сменились визгом циркулярной пилы и ритмичным, утробным долблением отбойного молотка где-то в недрах здания.

Света закашлялась. Я же вдохнул полной грудью. После стерильной вежливости Верещагина этот первобытный хаос казался мне честнее.

Нас встретил Кузьмич. Прораб выглядел так, словно не спал со времён коронации Петра IV. Под глазами залегли тёмные мешки, в жёстких седых волосах застряли куски штукатурки, а рабочий комбинезон напоминал карту боевых действий. Но глаза у него горели тем самым безумным азартом, который бывает у людей, понимающих, что они творят историю.

— Барин! — рявкнул он, перекрикивая визг болгарки. В его устах это старорежимное обращение звучало без подобострастия, скорее с ироничным уважением. — Явились, не запылились! А мы тут, понимаешь, все возможные рекорды бьём!

Он вытер грязные руки о штанину и протянул мне широкую ладонь. Я пожал её, чувствуя мозолистую жёсткость.

— Вижу, Кузьмич, вижу, — я кивнул на стены главного зала.

Ещё неделю назад здесь торчала голая кирпичная кладка и змеились провода. Сейчас стены были идеально выведены под покраску.

— Гляди сюда! — Кузьмич потащил нас в центр зала. — Вентиляцию вчера снова гоняли. Инженеры хотели сэкономить на мощности, но я им сказал: «У Белославова на кухне ад будет, там черти жарятся, нужна тяга, как в турбине!». Тянет так, что шапку с головы срывает! Если кто курить вздумает, то дым даже до носа не долетит, сразу в трубу.

Я прошёлся по залу, касаясь стен, проверяя углы. Качество было запредельным. Обычно на стройках халтурят, прячут косяки под гипсокартоном, но здесь мужики пахали на совесть.

— Как ты их мотивируешь, Кузьмич? — спросил я, глядя на сварщика, который висел под потолком, колдуя над креплениями для люстры. — Дода, конечно, платит щедро, но за деньги так не работают.

Кузьмич хмыкнул, доставая из кармана мятую пачку папирос, но, вспомнив про Свету, спрятал обратно.

— Так ведь интересно, Игорь. Дода премию обещал, это да. Но мужики… они же слышат, что в городе говорят. Что Белославов строит не какой-то там кабак для жирных котов, а храм жратвы. Им, понимаешь, лестно. Говорят: «Внукам покажу, скажу, что я тут плитку клал, когда шеф ещё только начинал всех нагибать».

— Храм жратвы, — усмехнулась Света, отряхивая пыль с рукава пальто. — Звучит грубовато, но точно.

— Пойдёмте вниз, — я махнул рукой в сторону лестницы, ведущей в подвал. — Хочу посмотреть сердце.

Если зал — это лицо заведения, а кухня его руки, то подвал в моём проекте был его тайной душой. Мы спустились по бетонным ступеням. Здесь было прохладнее и тише. Шум стройки сюда долетал приглушённым гулом.

Кузьмич открыл тяжёлую герметичную дверь.

— Принимай работу, шеф. Всё как на чертежах, даже лучше. Я сам за кладкой следил, каждый блок проверял.

Мы вошли в камеру сухого вызревания мяса.

Света тихо ахнула. Это было похоже не на склад, а на пещеру горного короля. Стены от пола до потолка были выложены блоками розовой соли. Скрытая подсветка заставляла их светиться изнутри мягким янтарным светом.

Специальная климатическая установка поддерживала идеальную влажность и температуру. Соль должна была вытягивать лишнюю влагу из мяса и убивать бактерии, превращая обычную говядину в деликатес, насыщенный вкусом.

Я провёл рукой по шероховатой, тёплой на вид, но прохладной на ощупь стене.

— Кузьмич, ты волшебник, — честно сказал я. — На чертежах это выглядело скучнее.

— Старались, — буркнул прораб, явно довольный похвалой. — Тут ещё крюки будут из нержавейки, завтра привезут. И полки из дуба.

В дверном проёме столпились несколько рабочих в перепачканных робах. Они переминались с ноги на ногу, не решаясь войти в «святилище», но с любопытством поглядывая на меня. Усталые лица, въевшаяся в кожу пыль, грубые руки. Те самые люди, которые обычно остаются невидимками. Гости приходят в ресторан, восхищаются интерьером, едой, но никто не думает о тех, кто таскал мешки с цементом и дышал этой пылью.

Я повернулся к ним.

— Мужики! — голос эхом отразился от соляных стен. — Слушайте все.

Гул наверху стих, словно по команде, будто услышали меня и там.

— Вы делаете великое дело. Без этих стен, этой вентиляции и этой соли моя еда ничего не стоит. Я могу быть хоть трижды гением, но если крыша течёт, а в подвале плесень, то грош цена моему искусству.

Рабочие переглянулись. Кто-то смущённо кашлянул.

— Как только сдадим объект, — продолжил я, глядя в глаза каждому, — я лично накрываю поляну. Прямо здесь, в главном зале, ещё до официального открытия. Лучшее мясо, рыба, мои фирменные настойки, всё за мой счёт. И готовить буду я. Не су-шефы, не стажёры, а я сам. Буду бегать с подносом и обслуживать вас. Это будет лучший корпоратив в вашей жизни. Слово Белославова.

Повисла секундная пауза, а потом подвал взорвался одобрительным гулом.

— Во даёт! — восхищённо присвистнул молодой парень с валиком в руке. — Сам шеф накрывать будет!

— Ловим на слове, Игорь! — басом отозвался кто-то из темноты коридора. — Мы тогда к сроку кровь из носу, но закончим!

Кузьмич ухмыльнулся в усы, качая головой.

— Ну, ты, шеф, даёшь. Теперь они у меня не то что в две смены, они тут ночевать останутся, лишь бы твою стряпню попробовать. Ты ж для них теперь как рок-звезда.

— Они заслужили, — тихо ответил я. — Всё, Кузьмич, не буду мешать. Работайте. Если что нужно, звони напрямую, без посредников.

Мы выбрались на улицу. Шёл мягкий, пушистый снег, укрывая грязь и несовершенства этого мира белым одеялом. Света глубоко вдохнула и взяла меня под руку, прижимаясь к плечу. Я чувствовал, как её бьёт лёгкая дрожь, но не от холода, а от возбуждения. Она любила силу, любила успех, и сегодня я дал ей двойную дозу.

— Ты сегодня был великолепен, — прошептала она мне на ухо, когда мы медленно пошли в сторону отеля. — Сначала этот номер с Верещагиным… Знаешь, это был высший пилотаж пиара. Просто гениально. Превратить конкурента в союзника, публично поклониться… Яровой сейчас, наверное, в своём особняке грызёт фамильный скипетр от злости. Он-то рассчитывал на войну, на грязь, а ты вышел весь в белом.

Я остановился и посмотрел на неё. Снежинки путались в её ресницах, таяли на разгорячённых щеках.

— Это не пиар, Света, — сказал я серьёзно. — Я не играл.

Она удивлённо приподняла бровь.

— Да ладно? Хочешь сказать, ты правда считаешь его суп «симфонией»?

— Пётр Семёнович — мастер, — твёрдо ответил я. — Он хранит то, что многие забыли. Без таких, как он, не было бы таких, как я. Если мы уничтожим классику, нам не от чего будет отталкиваться.

Мы продолжили путь. Снег скрипел под ботинками, создавая уютный ритм.

— Понимаешь, — продолжил я, подбирая сравнение, — Верещагин играет на скрипке. Чисто, академично и безупречно. А я играю на электрогитаре с перегрузом. Мы в разных жанрах, Света. Но музыка у нас одна — еда. Места в этом городе хватит всем. Тем более, после его солянки людям захочется чего-то острого, а после моего карри, чего-то домашнего. Мы будем гонять трафик друг другу.

Света рассмеялась, звонко и искренне.

— Скрипка и электрогитара… Красиво. Тебе надо книги писать, Белославов, а не только у плиты стоять.

— Может, и напишу. Мемуары. «Как я накормил Империю и не умер от язвы».

Она крепче сжала мою руку.

— Ты невероятный. Там, в подвале, с рабочими… Ты видел их лица? Они за тебя теперь в огонь и в воду. Ты умеешь вербовать людей, Игорь. Это опасный талант.

— Я просто уважаю чужой труд. Я знаю, что такое стоять на ногах по шестнадцать часов и дышать гарью.

Мы подошли к отелю. Вращающиеся двери отсекли уличный шум и холод.

Света посмотрела на меня изучающим взглядом. В её глазах плескалась смесь восхищения и чего-то более глубокого и тёплого.

— Я рада, что мы на одной стороне, — тихо сказала она. — Быть твоим врагом, наверное, очень утомительно. Ты бьёшь не кулаками, а…

— … котлетами? — подсказал я.

— Достоинством, — закончила она серьёзно. — И это бесит больше всего.