Имперский повар 6

Глава 22

Ожидание в кулинарии — это не пассивный процесс, это искусство не испортить момент, когда магия тепла превращает разрозненные ингредиенты в единое целое, но пока духовка делает свою работу, повар не имеет права просто стоять и смотреть на таймер.

В студии повисла странная пауза. Рекламный блок закончился, красная лампочка «В эфире» снова загорелась, но главного события — готового мяса — нужно было ждать ещё сорок минут. Для телевидения это вечность. Зритель не будет смотреть на закрытую дверцу духовки, ему нужно действие.

Зубова нервно обмахивалась веером, который ей подсунул один из ассистентов. Грим на её лице поплыл от жара софитов и пережитого стресса, и теперь она напоминала тающую восковую куклу. Она явно не знала, чем занять руки и эфирное время. Её «магия» требовала пафоса и мгновенного результата, а томление в печи в её сценарий не вписывалось.

— Антонина, — я нарушил тишину, улыбаясь в камеру. — Пока наше основное блюдо насыщается теплом, предлагаю не терять времени. Русское застолье немыслимо без закуски. Как насчёт лёгкого салата?

Зубова фыркнула, презрительно скривив губы.

— Салата? — переспросила она так, будто я предложил ей съесть подошву от сапога. — Ты имеешь в виду эту траву для кроликов? Настоящие аристократы не забивают желудок силосом перед приёмом имперской дичи!

— Настоящие аристократы знают, что свежие овощи помогают пищеварению, — парировал я, доставая из холодильника кочан пекинской капусты. — К тому же, контраст горячего жирного мяса и хрустящего, холодного салата— это классика баланса.

Я положил капусту на доску. Она была упругой, светло-зелёной, с нежными кучерявыми листьями.

— Пекинская капуста, огурец, яйцо и зелёный лук, — объявил я. — Проще не бывает. Но в этой простоте и есть вкус.

Снова взял нож.

— Смотрите, — сказал я, обращаясь к зрителям. — Капусту не надо мучить. Её надо уважать.

Нож вошёл в кочан. Раздался сочный, аппетитный звук: хрум-хрум-хрум. Это был звук свежести и здоровья. Я шинковал быстро, но не агрессивно. Тонкие ленты капусты падали в миску, создавая зелёную горку.

— Это что, корм для скота? — не унималась Антонина. Она решила принять вызов, но по-своему. Её помощники вытащили какие-то вялые листья салата айсберг, которые выглядели так, будто умерли своей смертью ещё неделю назад. — Мой салат будет называться «Изумрудный Грот»!

Она схватила нож и начала кромсать свой салат крупными, неряшливыми кусками. Она нервничала. Её движения были рваными и злыми.

Я же продолжал работать в своём ритме.

— Секрет прост, — говорил я, нарезая огурец ровными, аккуратными кубиками. Запах свежего огурца мгновенно разлетелся по студии, перебивая тяжёлый, удушливый аромат духов Антонины. Оператор, стоявший рядом с камерой, шумно втянул носом воздух. — Яйца варим ровно семь минут. Не десять, не пятнадцать. Семь. Тогда желток остаётся ярким, как утреннее солнце, и нежным, как масло. А если переварить, то получите синий резиновый мячик.

Я почистил яйца. Покрошил в миску к капусте и огурцам. Добавил мелко нарезанный зелёный лук.

— Зелень — это характер, — пояснил я. — Она даёт дерзость.

Антонина тем временем закончила мучить свой «Айсберг». Её миска выглядела как компостная яма: крупные куски листьев, какие-то непонятные фиолетовые цветы и, конечно, щедрая порция очередного порошка, который она высыпала с видом великой колдуньи.

— А теперь, — провозгласила она, — главный ингредиент! Соус «Императорский»!

Она с пафосом достала из-под стола литровую банку магазинного майонеза. Того самого, дешёвого, с загустителями, крахмалом и сроком годности в три года. Она плюхнула огромную ложку этой белой, трясущейся субстанции в свой салат.

— Майонез, — поморщился я. — Антонина, вы серьёзно? «Императорский» из пластикового ведра?

— Это проверенная классика! — взвизгнула она. — А чем ты будешь заправлять? Сметаной? Скука!

— Нет, — я достал венчик и чистую миску. — Я буду заправлять майонезом. Но настоящим.

— Что значит настоящим? — она подозрительно прищурилась. — Майонез растёт в банках на полках супермаркетов!

— Майонез рождается здесь и сейчас, — ответил я, разбивая яйцо и отделяя желток. — Засекайте время. Тридцать секунд.

Я бросил желток в миску. Добавил ложку острой горчицы, щепотку соли, немного сахара и выжал сок из половинки лимона.

— Магия эмульсии, — сказал я, начиная взбивать. Венчик замелькал. — Вливаем масло тонкой струйкой. Не спешим. Желток и масло должны подружиться.

Масса на глазах начала густеть, белеть, становиться пышной и глянцевой.

— Видите эту текстуру? — я поднял венчик. С него лениво стекала густая, кремовая лента домашнего соуса. — Это связь крепче брачной. Гладкая, однородная и без единого комочка. Только чистый вкус.

Я заправил салат, аккуратно перемешал его двумя ложками, поднимая капусту снизу вверх, чтобы не помять её, а лишь обволочь соусом.

Зубова злобно мешала своё месиво, превращая салат в кашу. Её майонез не обволакивал, он лежал жирными комками.

Дзынь!

Сорок пять минут прошли.

— Момент истины! — объявил Увалов за кадром.

— Достаём! — скомандовал я.

Надел прихватки и открыл духовку. На меня пахнуло жаром и таким ароматом, что у половины съёмочной группы, я уверен, подкосились колени. Запах печёного мяса, томлёного лука и расплавленного сыра.

Я поставил форму на деревянную подставку. Сырная корочка была золотистой, местами чуть коричневатой, она ещё пузырилась и «дышала», выпуская струйки пара. Сок на дне формы кипел.

Антонина тоже открыла свою печь. Из её духовки вырвалось облако странного пара. Она достала свой противень. И в студии повисла тишина.

То, что лежало в её форме, с трудом поддавалось описанию. Из-за «магического порошка», который она сыпала на сыр, корочка приобрела неестественный, ядовито-фиолетовый оттенок. Она не расплавилась, а затвердела, стала похожа на пластик. Мясо плавало в какой-то мутной, серой жиже.

Запах… Это было худшее. Пахло не едой, а химией, с нотками палёной пластмассы.

— Вуаля! — неуверенно произнесла Зубова, пытаясь закрыть спиной свой «шедевр». — Имперский каприз! Цвет… цвет символизирует высшую магию!

— Цвет символизирует то, что вы переборщили с красителем в ваших порошках, — тихо заметил я.

К нам подошли дегустаторы. Это были не подставные критики, а члены съёмочной группы: оператор, осветитель и сам Увалов. Самая честная публика.

Оператор, крупный мужчина, который весь эфир глотал слюну, первым направился к моему блюду. Я отрезал ему щедрый кусок, захватывая все слои: сочное мясо, мягкий лук, пропитанный соками картофель и тягучую сырную шапку.

Он отправил кусок в рот. Замер и прикрыл глаза.

— Игорь… — промычал он с набитым ртом. — Это… это как у бабушки в деревне. Только лучше. Картошка… она вся пропиталась… Мясо тает… М-м-м!

Он потянулся за добавкой, забыв про камеры.

Увалов, как человек статусный, решил начать с блюда «звезды» Зубовой. Он с опаской отковырнул кусочек фиолетовой корки и немного мяса. Понюхал. Поморщился. Но всё-таки положил в рот.

Лицо директора вытянулось. Он перестал жевать. Его глаза забегали в поисках салфетки.

— Ну как? — требовательно спросила Антонина. — Чувствуете мощь вепря?

— Чувствую… — выдавил Увалов, с трудом проглатывая. — Кислит. Сильно кислит. И отдаёт… мылом?

— Каким мылом⁈ — взвизгнула Зубова. — Это редчайшая эссенция лунного лотоса!

Я взял чистую вилку.

— Позвольте, коллега, — сказал я и подошёл к её блюду.

Попробовал маленький кусочек. Это было отвратительно. Мясо было жёстким (комнатная температура, помните?), а «магический порошок» действительно давал привкус дешёвой парфюмерии.

Я мог бы сейчас уничтожить её. Сказать, что это отрава. Что это позор. Но я посмотрел на неё, на её потёкший грим, на дрожащие руки, на ужас в глазах, который она пыталась скрыть за агрессией.

И я решил добить её иначе. Жалостью.

— Вы пережгли специи, Антонина, — сказал я мягко, с искренним сочувствием, как доктор пациенту. — И мясо… оно не отдохнуло. Магия не любит суеты, вы же знаете. Вы слишком старались удивить, и забыли о сути. А вот салат… салат тоже выглядит немного уставшим. Майонез расслоился. Жаль. Продукты были хорошие.

В студии повисла тишина.

Антонина смотрела на меня, открывая и закрывая рот. Если бы я наорал на неё, она бы начала орать в ответ. Это её стихия. Но моё спокойное и профессиональное сочувствие выбило у неё почву из-под ног.

Она увидела лица операторов, которые доедали моё мясо и даже не смотрели в её сторону. Увидела скривившееся лицо Увалова.

Нервы не выдержали.

— Это подстава! — закричала она, швыряя вилку на пол. — Вы подменили духовку! У него артефакты! Он колдун! Вы все сговорились!

— Антонина… — попытался успокоить её Увалов.

— Не трогай меня! — она оттолкнула директора. — Это заговор! Мой порошок не мог дать сбой! Вы испортили газ! Вы навели порчу на мой сыр!

Она сорвала с себя передник и швырнула его в камеру.

— Я этого так не оставлю! Вы ещё пожалеете! Ноги моей здесь не будет!

Она выбежала из студии, сбивая по пути своих помощников с сундуками. Один из сундуков упал, раскрылся, и по полу рассыпались десятки баночек с разноцветной пылью.

— Стоп! Снято! — выдохнул режиссёр.

Зал взорвался аплодисментами. Хлопали все: операторы, осветители, гримёры. Я же стоял у стола, чувствуя, как отпускает напряжение.

Ко мне подошла Света. Её глаза горели торжеством.

— Ты видел? — она сунула мне под нос телефон. — Видео с «микрофонным сбоем», где она угрожает тебе, и вот эти кадры её бегства… Это уже вирус, Игорь. Сто тысяч просмотров за десять минут.

Я глянул на экран. Комментарии летели водопадом:

«Королева повержена!»

«Белославов — краш!»

«Фу, фиолетовое мясо, меня чуть не стошнило через экран»

«Да здравствует Повар! Наконец-то кто-то поставил эту ведьму на место!»

— Мы сделали это, — тихо сказала Света. — Ты теперь неофициально главный шеф Империи.

Софиты погасли, оставив студию в полумраке, который казался особенно уютным после слепящего света и криков Зубовой. Красная лампочка «В эфире» наконец-то перестала гипнотизировать нас своим немигающим глазом. Технический персонал, обычно невидимый и бесшумный, теперь высыпал на площадку, как муравьи на сахар.

Но интересовал их не сахар.

— Игорь, можно? — оператор всё ещё стоял над противнем с остатками мяса. В руках у него был кусок багета.

— Нужно, Паша. Еда не должна умирать в мусорном ведре, это грех, — я махнул рукой, разрешая пиршество.

Через минуту вокруг моего стола образовалась давка. Съёмочная группа макала хлеб в густой сок, оставшийся на дне формы, отламывали кусочки запечённого сыра, жмурились от удовольствия и мычали что-то нечленораздельное.

Это был лучший комплимент. Никакие рейтинги, никакие лайки в соцсетях не сравнятся с тем, как голодный мужик вытирает хлебной коркой тарелку до скрипа.

Я отошёл в тень декораций, вытирая руки. Адреналин отступал, оставляя после себя свинцовую усталость. Ноги гудели, спина ныла. Хотелось упасть и не двигаться пару дней.

— Ты уничтожил её, — раздался тихий голос сбоку.

Лейла стояла, прислонившись плечом к фанерной стене. В полумраке её лицо казалось бледным, но глаза горели странным огнём. В них больше не было страха, который я видел утром. Было уважение, смешанное с опаской.

— Я просто готовил, — пожал я плечами. — Она уничтожила себя сама, когда решила, что пафос может заменить вкус.

— Нет, Игорь. Ты разделал её, как тушу. Спокойно и методично. Даже голос не повысил. — Она зябко поёжилась, обхватив себя руками за плечи. — Это было… страшно красиво. Я видела многих бандитов, которые орали и махали пушками. Но ты страшнее их, Игорь. Потому что ты улыбаешься, когда всаживаешь нож.

— Я всаживаю нож только в свинину, Лейла. Или в овощи. Люди обычно сами на него натыкаются, если слишком активно жестикулируют.

Она криво усмехнулась, но в этой усмешке промелькнуло что-то живое.

— Как скажешь. Я, пожалуй, поеду. И, Игорь… спасибо. За то, что не дал мне там сломаться.

Я кивнул, провожая её взглядом. Мафиозная принцесса училась жить в новом мире, где правила диктуют не пистолеты, а рейтинги и репутация. И кажется, она начинала понимать, как здесь выживать.

В кармане завибрировал телефон. Я достал аппарат, с экрана на меня смотрела Настя. Видеозвонок. Нажал «принять».

— Привет, победитель! — лицо сестры заняло весь экран. Она сидела в нашем крохотном кабинете в «Очаге», а за её спиной творился какой-то хаос. Кто-то бегал, гремела посуда, слышался гул голосов.

— Привет, мелкая. Что у вас там, землетрясение?

— Хуже! У нас аншлаг! — Настя развернула камеру в сторону зала.

Я увидел очередь. Она начиналась от барной стойки и, кажется, выходила на улицу. Люди гудели и смеялись.

— После твоего эфира народ как с цепи сорвался! — Настя вернула камеру на себя, её щёки раскраснелись, волосы выбились из маленьких косичек. — Все хотят «то самое мясо под шубой». Даша уже третий мешок картошки чистит, говорит, что скоро начнёт её ненавидеть и перейдёт на макароны. Вовчик носится как угорелый, разбил две тарелки, но гости даже не заметили, аплодировали!

Я невольно улыбнулся. Вот она, моя настоящая награда. Не цифры на экране Увалова, а эта живая очередь в маленьком провинциальном городке.

— Держитесь там. Наймите ещё помощника на чистку овощей, не жалейте денег. Людям нужно качество, а не замученная Даша.

— Справимся! — бодро ответила сестра. — Ты молодец, братик. Мы… мы все тут гордимся. Даже Кирилл. Он, кстати, передавал, что периметр чист, крысы… в смысле, вредители не обнаружены.

— Это хорошо. Целую, Настя. Береги себя.

Только я сбросил звонок, как экран снова загорелся. На этот раз имя вызывающего заставило меня подобраться. Максимилиан Дода.

— Слушаю, Максимилиан, — ответил я, стараясь придать голосу бодрости.

— Белославов! — его бас, казалось, заставил динамик вибрировать. — Поздравляю с шоу! Видел, видел. Зубову размазал тонким слоем, как масло по бутерброду. Красиво. Рейтинги — огонь, мне уже звонили знакомые, хвалили выбор партнёра.

— Рад, что вам понравилось. Но вы звоните не ради комплиментов.

— Верно мыслишь, шеф. К делу. Кузьмич — зверь, а не мужик. Я ему премию выписал, он там своих архаровцев гоняет круглосуточно. Плитка в горячем цеху почти лежит, вентиляцию докрутили. Но есть проблема.

Я напрягся.

— Какая?

— Оборудование, Игорь! Мне нужен список печей, пароконвектоматов, холодильников. Точный, с моделями и артикулами. И нужен он мне был ещё вчера.

— Я же отправлял предварительный…

— Предварительный — это для студентов! — ответил Дода. — Мы открываемся через неделю, Игорь. Или я теряю деньги на простое, а ты теряешь момент хайпа. Ты понимаешь? Неделя! Через семь дней в «Империи Вкуса» должен быть банкет.

— Неделя⁈ — я чуть не выронил телефон. — Максимилиан, это нереально. Технологию нужно отладить, персонал обучить, меню проработать на новом оборудовании…

— Ты волшебник или кто? Ты сегодня в прямом эфире сделал чудо из свинины и картошки. Вот и сделай мне чудо с кафе. Жду смету и список до утра. И мебель тоже утверди. У тебя ведь, вроде есть там помощники. Та же Бодко. Так что напряги её, только не в том смысле, хе, хе, хе… в общем, жду. Отбой.

Неделя. Семь дней, чтобы запустить огромный ресторанный механизм с нуля. Это было безумие. Но, чёрт, это было то самое безумие, ради которого я и ввязался в эту игру.

До отеля я добрался в состоянии автопилота. Такси плавно скользило по заснеженному Стрежневу, мимо витрин, мимо людей, спешащих по своим делам. Я смотрел на город и не видел его. Перед глазами плыли схемы расстановки столов, графики поставок, меню, технологические карты.

Номер встретил меня тишиной и прохладой. Я скинул пальто прямо на пол, не заботясь о порядке. Усталость навалилась бетонной плитой. Хотелось просто упасть лицом в подушку и выключиться.

Но не успел я даже расстегнуть рубашку, как в дверь постучали.

Открыв, я увидел Свету. В одной руке она держала бутылку красного вина, в другой свой неизменный ноутбук. Она выглядела свежей, подтянутой, и только лёгкие тени под глазами выдавали, что этот день тоже дался ей нелегко.

— Не спорь, — заявила она с порога, проходя в номер мимо меня. — Мы должны добить смету и утвердить расстановку мебели, иначе Дода тебя съест, а меня уволит. И поверь, быть съеденным Додой — это не самая приятная смерть.

— Света, я труп, — простонал я, закрывая дверь. — Мой мозг превратился в картофельное пюре. Я не отличу стул от стола.

— Вот для этого я принесла лекарство, — она подняла бутылку. — «Кровь Дракона», выдержка пять лет. Расширяет сосуды, проясняет сознание и притупляет жалость к себе. Бокалы есть?

— А то ты не знаешь…

Через десять минут мы сидели на полу в гостиной. Вокруг нас, как сугробы, лежали распечатки чертежей, каталоги мебели и списки оборудования. Ноутбук светился синеватым светом, показывая 3D-модель зала.

— Смотри, — Света тыкала пальцем в экран, делая глоток вина. — Если мы поставим здесь круглые столы, то потеряем четыре посадочных места. Но зато будет проход для официантов шире. Что важнее: жадность или удобство?

— Удобство, — буркнул я, разглядывая каталог печей. — Если официант уронит поднос с супом на гостя из-за тесноты, мы потеряем больше, чем стоимость четырёх ужинов. Ставь круглые. И вот здесь, у окна…

Мы работали. Спорили. Черкали ручками прямо на глянцевых страницах. Вино убывало, напряжение тоже. Странным образом эта рутина (выбор обивки для диванов, спор о цвете салфеток) успокаивала. Это было создание чего-то реального, осязаемого, в отличие от эфирного дыма.

Час спустя, когда бутылка опустела, а список для Доды был почти готов, разговор сам собой ушёл в сторону.

Я откинулся спиной на диван, вытянув ноги. Света сидела рядом, по-турецки, вертя в руках бокал.

— Знаешь, Свет… — начал я, глядя на игру рубиновой жидкости на свету. — Иногда мне кажется, что я жонглирую гранатами. Причём у половины выдернута чека.

Она повернула голову, внимательно глядя на меня.

— Ты про Алиевых?

— Про всех. Фатима со своим наследством, которое тянет на дно. Яровой, который улыбается, а сам точит нож. «Гильдия» эта бесполезная, предатели в аристократических шмотках… А я ведь просто повар. Я просто хочу кормить людей. Чтобы они ели нормальную свинину, а не химию Зубовой. Чтобы они знали вкус настоящего хлеба. А вместо этого я занимаюсь шпионажем, интригами и войной кланов.

Сделал большой глоток, чувствуя, как терпкое вино обжигает горло.

— Может, я зря всё это затеял? Может, стоило остаться в Зареченске, жарить котлеты для дальнобойщиков и жить спокойно?

Света поставила бокал на пол. Она придвинулась ближе и мягко коснулась моей руки.

— Ты не только кормишь, Игорь, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты меняешь их мир. Ты видел сегодня глаза оператора? Ты даёшь людям что-то настоящее в мире, который насквозь прогнил от фальши и магии.

Она сжала мою руку.

— Лейла… она держится только на тебе. Ты для неё сейчас единственный якорь. Если ты уйдёшь, она сорвётся. Настя, Даша, твои ребята на кухне, они все верят в тебя. Я верю в тебя. Мы все держимся на тебе, Белославов. Ты стержень. Если ты сломаешься, вся эта конструкция рухнет.

Я посмотрел ей в глаза. В них не было продюсерского расчёта, не было желания выжать из меня рейтинг. Там была вера. И… что-то ещё.

— Я справлюсь? — спросил я, чувствуя себя мальчишкой, который спрашивает у мамы, не страшно ли под кроватью.

— Ты справишься, — кивнула она. — А если начнёшь падать, я подхвачу. Или пну, чтобы летел в нужную сторону.

Я слабо улыбнулся.

— Пинок — это надёжнее. Спасибо, Свет.

Мы замолчали. Тишина в номере стала мягкой и уютной. Цифры в каталогах начали расплываться перед глазами. Усталость, которую я отогнал вином и работой, вернулась с удвоенной силой.

— Давай ещё пароконвектомат выберем… — пробормотала Света, снова открывая ноутбук. — Мне говорили, что этот дороже, но…

Её голос становился всё тише, медленнее. Я видел, как её веки тяжелеют. Она моргнула раз, другой, пытаясь сфокусироваться на экране. Потом её голова качнулась и плавно опустилась мне на плечо.

— Да… — выдохнула она сонно. — Он… надёжнее…

Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким. Она уснула прямо так, сидя на полу, уткнувшись носом в мою рубашку.

Я осторожно, стараясь не разбудить, закрыл ноутбук и отставил его в сторону. Сил переносить её на кровать у меня не было. Да и будить не хотелось. Дотянулся до пледа, лежавшего на спинке дивана, и укрыл нас обоих. Подтянул подушку.

Вино, чертежи и тишина. Странный набор для счастья, но сейчас мне больше ничего не было нужно.

Я закрыл глаза, вдыхая запах её волос.

Завтра будет новый бой. Завтра Дода потребует отчёт, Зубова придумает новую гадость, а Синдикат, возможно, сделает свой ход.

Но это будет завтра. А сегодня… сегодня здесь просто тепло.

Иногда, чтобы не сойти с ума от грохота войны, нужно просто помолчать рядом с тем, кто тебя понимает. И это, пожалуй, самый важный рецепт, который не запишешь ни в одну кулинарную книгу.