Имперский повар 6

Глава 19

Прошлое никогда не умирает, оно даже не проходит. Оно просто ждёт, пока ты подберёшь правильный пароль, чтобы вывалиться на тебя из шкафа грудой пыльных, гремящих костями скелетов.

Я не стал распаковывать вещи. Чемодан так и остался стоять у порога моего номера, немым укором моей кочевой жизни. Сейчас мне было не до уюта. Я сбросил пальто на кресло и подошёл к окну. Стрежнев внизу сверкал огнями, укутанный в снежную шубу, красивый и равнодушный. Где-то там, в этих лабиринтах улиц, спали, ели и плели интриги люди, которые считали себя хозяевами жизни.

Я достал телефон.

Барон Воронков. Глава «Гильдии Истинного Вкуса». Человек, который любил говорить о традициях, сидя в высоком кресле.

Я нажал вызов. На часах было десять вечера. Для аристократа старой закалки — время коньяка и сигар, но никак не деловых звонков от повара.

— Слушаю, — голос в трубке был сонным и недовольным.

— Добрый вечер, господин Воронков. Это Белославов.

На том конце провода повисла пауза. Я слышал, как звякнуло стекло, видимо, барон отставил бокал.

— Игорь? — в голосе прорезались ледяные нотки. — Десять вечера. Вам знакомо понятие этикета? Или в вашем… кругу принято звонить порядочным людям среди ночи?

— Этикет — это для светских раутов и балов, господин Воронков, — спокойно ответил я, глядя на своё отражение в тёмном стекле. — А у нас с вами бизнес. И война на пороге. Мне нужна встреча. Завтра утром. Весь Совет Гильдии.

Воронков фыркнул. Звук получился пренебрежительным, словно он отмахнулся от назойливой мухи.

— Вы шутите, молодой человек? У Совета расписание утверждено на месяц вперёд. Завтра у меня встреча с поставщиками из Османии, потом обед в клубе… Запишитесь к секретарю на следующей неделе. Может быть, я найду для вас окно между десертом и сиестой.

Он уже собирался повесить трубку. Я чувствовал это поинтонации.

— Это касается старых долгов, барон, — произнёс я тихо, но жёстко. — И мандрагоры. И того, о чём мы молчали в прошлый раз. Вы ведь хотели сотрудничать? Хотели «настоящего вкуса»?

— Я… — он запнулся.

— Завтра в десять утра, — отрезал я, не давая ему опомниться. — В вашем поместье. И советую собрать всех. Разговор будет не о рецептах.

— Вы позволяете себе лишнее, Белославов! — возмутился он, но в голосе уже не было прежней уверенности. Только страх человека, который понимает, что его уютный мирок начинает трещать по швам. — Я не могу так быстро…

— Можете. До встречи.

Я нажал отбой и бросил телефон на кровать. Усмешка сама собой выползла на лицо, но радости в ней не было. Я блефовал, давил авторитетом, которого у меня, по сути, ещё не было. Но с такими людьми по-другому нельзя. Если покажешь спину, они загрызут. Если покажешь зубы, то начнут уважать. Или хотя бы бояться.

Я прошёл на кухню. Достал из сумки кусок пармезана. Этот трофей я привёз специально для своего «советника».

— Вылезай, хвостатый, — позвал я. — Ужин подан.

Рат выбрался наружу, потянулся, смешно дёргая лапками, и запрыгнул на стол.

— Наконец-то, — проворчал он, принюхиваясь к сыру. — Я думал, мы так и умрём с голоду, пока ты будешь строить из себя крестного отца мафии по телефону.

Я отрезал ножом тонкий, почти прозрачный ломтик сыра и протянул его крысу. Рат принял подношение с достоинством и принялся грызть. Я же полез в карман. Туда, где лежал тяжёлый, кнопочный телефон без логотипов. «Телефон Судного дня», как я его для сея окрестил.

Повертел его в руках, чувствуя холод матового пластика. Настя. Моя сестра сейчас там, в Зареченске, где вскоре может стать слишком опасно. Южане не знают жалости. Кирилл, конечно, парень хороший и, как выяснилось, подготовленный, но он один. А их много.

Один звонок. Просто нажать одну кнопку. И в город войдут «чистильщики». Спецназ, боевые маги, незримая гвардия Империи. Они раскатают Синдикат в тонкий блин, выжгут бандитов калёным железом. Настя будет в безопасности. Я буду спокоен.

По крайней мере, я себе это так представлял. Хотя прекрасно понимал, что Макс будет работать совершенно иначе.

Палец сам потянулся к кнопке вызова.

— Не делай этого, шеф, — раздался чавкающий голос Рата.

Я замер. Крыс перестал грызть сыр и смотрел на меня своими бусинками-глазами. В них не было привычной насмешки. Только древняя, звериная мудрость.

— Почему? — спросил я хрипло. — Они угрожают моей семье. Это самый простой выход.

— Самый простой выход обычно ведёт на скотобойню, — философски заметил Рат, слизывая крошку с уса. — Позвонишь им, и всё. Ты больше не свободный художник. Ты должник.

Он подошёл ближе, цокая коготками по столешнице.

— Приедет спецназ. Зачистят всё. Красиво, быстро. А потом? Потом к тебе придёт этот Макс и скажет: «Игорь, мы тебе помогли, теперь твоя очередь». И ты станешь их ручной обезьянкой. Будешь готовить не то, что хочешь, а то, что прикажут. Травить неугодных послов, подмешивать сыворотку правды в суп на дипломатических приёмах. Ты этого хочешь?

Я сжал телефон так, что пластик скрипнул.

— Я хочу, чтобы Настя была жива.

— Она и так будет жива. У неё есть Кирилл, есть твои люди, есть друзья и, в конце концов, полиция. Ты сам сказал, что надо делегировать. А если ты сейчас позовёшь «старших братьев», ты распишешься в том, что сам не можешь защитить свою стаю. Слабых вожаков съедают, шеф. Или свои, или чужие.

Он был прав. Чёрт возьми, как же он был прав. Свобода — это возможность самому решать свои проблемы, даже если от этого дрожат колени.

Я убрал телефон обратно в карман.

— Ладно. Ты прав. Сначала я поговорю с Гильдией. Они мне должны. Потом найду Омара, он южанин и знает повадки Синдиката. А «ядерную кнопку» оставим на самый крайний случай. Когда уже действительно будет гореть земля.

— Вот и умница, — одобрил Рат, возвращаясь к сыру. — А теперь давай посмотрим, что там, на этой блестящей штучке, которую тебе дала старая ведьма.

Я достал ноутбук. Саша помогла мне его подготовить к таким вот поворотам сусдьбы. Защищённый канал, шифрование, отсутствие следов в сети. Я вставил в порт флешку. Экран мигнул, и вместо привычного рабочего стола появилось окно терминала в стиле «Матрицы», только в фиолетовых тонах — фирменный стиль Саши. Программа дешифровки, которую она мне оставила, запустилась автоматически. Побежали строки кода.

— Надеюсь, там не кулинарная книга её бабушки, — пробурчал Рат, заглядывая в экран через моё плечо.

— Там жизнь и смерть половины города, — ответил я.

Доступ открыт.

На экране появились две основные папки. Первая называлась просто: «Враги». Вторая: «Белославовы».

Я начал с первой. Открыл наугад несколько файлов. Счета барона Свечина в офшорах, переписки графа Ярового с начальником санитарной службы о целенаправленной травле конкурентов, видеозаписи со скрытых камер в борделях, где отдыхали уважаемые чиновники.

Это была грязь. Тонны концентрированной грязи. Оружие, безусловно, мощное, но… грязное. Если я пущу это в ход, я уничтожу их репутации, но сам испачкаюсь по уши. Я стану таким же, как они, шантажистом.

— Полезно, — кивнул я сам себе. — Но это на чёрный день.

Я закрыл папку и навёл курсор на вторую. «Белославовы».

Клик.

Посыпались сканы. Старые, пожелтевшие листы бумаги с гербовыми печатями, рукописные заметки и фотографии.

Я открыл первый документ. Протокол заседания учредительного совета «Гильдии Истинного Вкуса». Дата: двадцать пять лет назад.

В списке присутствующих значились знакомые фамилии: Воронков, Оври, Долгоруков… И в самом верху списка: Иван Белославов и Елена Белославова.

Я перечитал строчку дважды. Родители Игоря и Насти, но теперь уже и мои, всё же столько случилось, что я успел породниться с ними. Листал дальше, глотая информацию кусками, как голодный волк. Письма отца, полные энтузиазма. Он писал о возрождении натурального хозяйства, о том, что магия не должна заменять вкус, а лишь подчёркивать его. Мать разрабатывала устав, создавала сеть поставщиков. Они строили мечту.

А потом тон документов изменился.

Появились отчёты о «финансовой нецелесообразности». Предложения от «сторонних инвесторов». Имя графа Ярового начало мелькать всё чаще. Он предлагал деньги. Много денег. За молчание. За то, чтобы Гильдия закрыла глаза на его химические эксперименты и саботаж натуральных продуктов.

Отец был категорически против. Я читал стенограмму его выступления:

«Мы продаём не еду, господа. Мы продаём душу народа. Если мы примем золото Ярового, мы станем соучастниками отравления Империи».

А потом я открыл последний файл. Это был не официальный протокол, а, скорее, внутренняя записка. Секретный меморандум для узкого круга.

«Иван Белославов — идеалист, который тянет нас на дно. Его отказ сотрудничать с „Альянсом“ ставит под угрозу финансовое благополучие всех членов Совета. Его устранение из руководства — вопрос выживания „Гильдии“. Если он не уйдёт добровольно, необходимо принять меры. Любые меры».

Внизу стояли подписи.

Баронесса Изабелла Оври. Размашисто, с завитками.

Граф Пётр Долгоруков. Чётко, по-военному.

И самая первая подпись, с жирным росчерком: Барон Константин Воронков.

Я откинулся на спинку стула.

Они предали идею, продали родителей. Мой отец не умер от несчастного случая или болезни. Его, и, вероятно, мать, «устранили». Слили. Уничтожили, чтобы получить деньги Ярового и спокойно жить в своих особняках, играя в аристократию.

Воронков. Тот самый «бумажный тигр», который жаловался мне на засилье химии. Тот самый, кто просил мандрагору для своих нужд. Он подписал смертный приговор моему отцу ради кошелька с золотом.

— Шеф? — тихо позвал Рат. Он перестал жевать и смотрел на меня с опаской. — Ты чего замер? Там всё так плохо?

— Нет, Рат, — мой голос звучал спокойно и страшно. — Там всё очень хорошо. Теперь я всё знаю.

Снегопад усилился. Я встал и подошёл к окну. Белые хлопья бились в стекло, пытаясь прорваться внутрь, в тепло.

Завтра в утром я пойду на встречу. В логово к предателям. К людям, которые построили своё благополучие на костях моей семьи. Завтрашний разговор будет совсем другим. Я не буду просить. И не буду предлагать партнёрство. Я приду, чтобы взять своё по праву крови и по праву памяти. И если они думают, что смогут откупиться от меня вежливыми улыбками и обещаниями, они глубоко заблуждаются.

Кровать подо мной прогнулась. Я почувствовал тепло чужого тела и запах духов — тонкий, цветочный, с лёгкой горчинкой.

Забавно, а ведь я так и не удосужился узнать, каким образом она проникает в мой номер. Может, мне это нравится? Этакий извращённый мазохизм. Или как правильно назвать? Эгоизм? Ведь ко мне тянется столь привлекательная особа, что мне не хочется её отталкивать. Но… боюсь, что придётся.

— Подъём, страна! — прошептала Света мне на ухо. Её голос был бодрым, деловым, но с той особой интонацией, которая предназначается только для двоих.

Я открыл глаза. Она сидела на краю кровати, уже в шёлковом халате, с идеальной укладкой, словно и не спала вовсе. В одной руке чашка кофе, в другой планшет. Настоящая акула шоу-бизнеса, которая даже в постели не выпускает штурвал из рук.

— Увалов ждёт нас в одиннадцать, — продолжила она, заметив, что я проснулся. — Нужно обсудить монтаж новой серии, и кое-что обсудить по дальнейшим сериям. Рейтинги прут, Игорь. Мы должны ковать железо, пока оно горячее.

Она поставила чашку на тумбочку и отложила планшет. Её рука скользнула по одеялу, находя мою ладонь. Пальцы у неё были тёплые и нежные.

— И… я соскучилась, — добавила она уже тише, наклоняясь ко мне. Её губы коснулись моей щеки, затем спустились ниже, к шее. — Вчера ты был такой… далёкий. Может, начнём утро с чего-то более приятного, чем планёрка?

В любой другой день я бы с радостью принял это предложение. Света была красивой, умной и страстной женщиной. Но сейчас внутри меня стоял такой холод, что я боялся её заморозить. Информация с флешки выжгла во мне всё, кроме желания справедливости. Или мести. Грань между ними стала слишком тонкой.

Я мягко, но решительно перехватил её руку и отстранился.

— Прости, Свет, — мой голос прозвучал хрипло со сна. Я сел, спуская ноги на пол. — Студия подождёт. У меня встреча с Воронковым.

Я встал и направился к ванной, чувствуя спиной её недоуменный взгляд.

— Опять? — в её голосе зазвенели металлические нотки продюсера, у которого рушится график. — Игорь, мы запускаем огромную машину. Ты не можешь исчезать каждый раз, когда тебе звонят какие-то старики. Эта твоя «Гильдия» не сделает тебе рейтинги!

Я остановился у зеркала. Из отражения на меня смотрел не молодой парень Игорь Белославов, а уставший мужчина с глазами Арсения Вольского. Глазами человека, который видел слишком много предательств.

— Рейтинги — это пена, Света, — сказал я, поворачиваясь к ней. — Сегодня они есть, завтра их нет. А «Гильдия» — это тоже работа. Вполне вероятно, что без неё «Империя Вкуса» рухнет при первом же серьёзном ветре.

Я начал одеваться. Белая рубашка, строгие брюки. Сегодня я не повар. Сегодня я коллектор, пришедший за старым долгом. Света встала с кровати. Она запахнула халат плотнее, словно отгораживаясь от меня.

— Ты ведёшь себя как эгоист, — бросила она. — Увалов выделил нам прайм-тайм. Вся команда пашет как проклятая. А ты… ты ставишь свои личные игры выше общего дела.

— Это не игры, — я застёгивал пуговицы, стараясь, чтобы пальцы не дрожали. — Это тоже работа. Просто другая её часть. Грязная. Тебе не нужно в этом участвовать.

— Я твой партнёр, Белославов! — она повысила голос. — Я имею право знать, что происходит! Почему ты такой? Вчера ты был королём бала, а сегодня смотришь на меня как на пустое место!

Я подошёл к ней вплотную. Мне хотелось обнять её, объяснить всё, рассказать про родителей, про Ярового, про подписи Воронкова. Но я не мог. Знание — это опасность. Пока она думает, что я просто капризная звезда, она в безопасности. Если она узнает правду, она станет мишенью.

— Поезжай на студию без меня, — сказал я ровно. — Я доверяю твоему вкусу. Монтируйте, утверждайте гостей. Всё, что вырешите, я подпишу. Мы ведь сняли всё, что хотели, материала там на несколько недель вперёд.

— Ты меня не слышишь, — она покачала головой, и в её глазах мелькнула обида. Не злость, а именно обида женщины, которую оттолкнули.

— Ладно, — бросила она уже у двери, сжимая в руке сумочку. — Разбирайся со своими стариками. Но… приезжай на студию, Белославов. Пожалуйста.

Дверь хлопнула громче, чем следовало. Эхо удара повисло в номере, смешиваясь с запахом остывающего кофе.

Я выдохнул, чувствуя, как плечи опускаются под тяжестью невидимого груза. Ссориться со Светой не входило в мои планы, но выбора не было.

— Хорошая самка, — раздался скрипучий голос откуда-то снизу. — С характером. И пахнет вкусно. Зря ты так с ней, шеф.

Из-под кресла, где он, видимо, прятался всё утро, вылез Рат. Он отряхнул усы и укоризненно посмотрел на меня.

— Гнездо нужно вить, пока ветки есть, — назидательно произнёс крыс, забираясь на журнальный столик и инспектируя оставленный Светой круассан. — А ты ветки разбрасываешь.

Я подошёл к шкафу и достал пиджак. Проверил внутренние карманы. Телефон Макса на месте. Флешка на месте.

— Гнездо, Рат, вьют, когда нет ястребов в небе, — ответил я, глядя на своё отражение. — Сейчас мне не до семьи. И не до любви.

— Ой, да ладно тебе драматизировать, — Рат откусил кусок круассана, осыпая крошками полированную поверхность. — Можно подумать, одно другому мешает. Самки любят победителей, это факт. Но они не любят, когда их держат за дур. Ты бы хоть намекнул ей, что идёшь не водку пить, а врагов крошить.

— Меньше знает — крепче спит, — отрезал я.

Я надел пальто и поправил воротник. В зеркале отразился человек, готовый к войне. Холодной и бюрократической, но от этого не менее жестокой.

— Сначала я построю Империю, Рат, — сказал я, обращаясь скорее к себе, чем к нему. — Такую крепость, где никто, ни один Яровой, ни один Синдикат не посмеет даже косо посмотреть на моих близких. Я выжгу вокруг себя всё поле, залью его бетоном и поставлю вышки с пулемётами.

Рат перестал жевать и посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью.

— А жить-то когда будешь, строитель? — спросил он тихо. — Бетон холодный. На нём спать жёстко.

— Позже. Сперва сделаю то, что должен. А дальше будем импровизировать.