Инженер Петра Великого – 14

Глава 11

«Бурлак» вырвался на простор тракта, подобно разъяренному носорогу. Земля дрожала, принимая вес машины. Из-под широких, окованных резиноидом колес шлейфами летела снежная каша пополам с грязью и щебнем, но подмороженный грунт держал надежно.

Вцепившись в ледяной поручень, я торчал в командирском люке, подставляя лицо ветру. Воздух, замешанный на угольной гари и запахе талого снега, вышибал слезы, мгновенно застывавшие на щеках ледяной коркой. Рядом, на броне, скалился Орлов — шапка на бровях, лицо замотано шарфом, в глазах — восторг от нашей бешеной скачки.

— Жми, Федька! — крикнул я. — Не жалей угля!

Внизу, в чреве машины, Федька колдовал над рычагами. Ритм двигателя изменился: исчезла привычная тяжелая натуга, пропали рывки, когда машина захлебывалась паром на подъемах. Ход стал плавным, мощным, упругим, словно у парового зверя открылось второе дыхание.

Спустившись, я приготовился увидеть пляшущую в припадке стрелку и дрожащий от перенапряжения предохранительный клапан. Однако манометр демонстрировал стабильность. Привычный хаос медных трубок исчез. Здесь была новая, пугающе аккуратная обвязка. Сбоку от котла, укутанный в толстый слой промасленного войлока и обшитый кожей, притаился массивный цилиндр, соединенный с магистралью коротким патрубком.

— Это еще что за новости? — гаркнул я, перекрывая рев топки. — Дополнительный котел?

Федька обернулся, сверкнув белками глаз на чумазом лице. Ухмылка — от уха до уха.

— Запас, Петр Алексеич! — проорал он. — Мы с Нартовым смастерили! Пар не сразу в цилиндры бьет, а здесь копится, как в мешке! Если надо рвануть — я заслонку открываю, и он туда всем скопом! Давление не падает, когда силу даешь!

Я присвистнул. Ресивер. Самый настоящий паровой аккумулятор. Додумались, черти, сглаживать пульсации давления и создавать резерв мощности для маневров.

— А смазка? — палец уперся в странную бронзовую колбу с поршнем, прикрученную прямо к цилиндру. — Почему гарью не несет?

— Так это… Нагнетатель! — гордость в голосе Федьки можно было можно было намазывать на хлеб. — От колеса привод взяли! Чем быстрее едем, тем больше масла давит! Прямо в нутро, под давлением!

Челюсть сама собой поползла вниз. Автоматическая лубрикация. Ресивер. Эти парни, мои ученики, еще пару лет назад боявшиеся подойти к станку, модернизировали машину лучше, чем я мог мечтать. Закончился ремонт — началась инженерия.

Тракт летел под колеса, углы срезались по прямой. Карета Щеглова, по расчетам маячившая где-то далеко впереди, оказалась ближе. Лошади, какой бы резвой ни была порода, на такой дороге сдают. Грязь налипает на ободья, сани вязнут, а «Бурлак» прет, перемалывая распутицу своей массой.

Впереди нарисовался крутой поворот. Дорога огибала холм, уходя вправо, а слева разверз пасть глубокий овраг. И там, за поворотом, мелькнул лакированный бок.

— Вижу его! — загрохотал кулаком по броне Орлов.

Нагоняем. Однако поворот — самоубийственный. На такой скорости многотонная махина с высоким центром тяжести имела все шансы кувыркнуться. Инерция тащила нас прямо к обрыву, а руль в этой грязи — штука номинальная.

— Сбрасывай! — заорал я. — Перевернемся!

— Не боись, Учитель! — донеслось снизу. — Держись крепче!

Вместо торможения Федька сотворил немыслимое — рванул правый рычаг на себя, намертво блокируя колеса борта. Левая сторона продолжала грести с прежней яростью.

«Танковый» разворот на колесном ходу, да еще в начале восемнадцатого века!

«Бурлак» взвыл, срываясь в занос. Корму швырнуло влево, но заблокированные правые колеса вгрызлись в грунт, сработав как якорь. Машина пошла юзом, вписываясь в поворот по невероятной, противоестественной дуге. Грязь и снег веером накрыли придорожные кусты.

Нас швырнуло о борт так, что лязгнули зубы. Орлов наверху взревел, стискивая скобы мертвой хваткой.

Мы вышли из виража, не потеряв ни скорости, ни оборотов. Прямо перед носом, метрах в двадцати, маячила задняя стенка кареты Щеглова.

Кучер, услышав сзади скрежет преисподней, обернулся. Увидев летящую на него в облаке пара гору клепаного железа, мужик побелел. Руки дернулись, лошади захрипели, сбиваясь с шага.

— Обходи! — скомандовал я, смахивая пот со лба.

Федька отпустил тормоз, врубив полный пар из ресивера. «Бурлак» прыгнул вперед, как ужаленный. Поравнявшись с каретой, я разглядел в окне перекошенное лицо Щеглова. Прижавшись к стеклу, он хватал ртом воздух, напоминая рыбу в аквариуме.

Орлов не выдержал. Свесившись с брони, полковник проревел:

— Дорогу железу, навоз! Ха-ха-ха! Посторонись, барин едет! А то ща колеса откушу! Ха-ха!

И добавил пару этажей такой загибистой конструкции, от которой у благородных девиц случился бы обморок, а портовые грузчики сняли бы шляпы в знак уважения.

Щеглов отшатнулся вглубь салона, закрываясь руками.

Мы рванули вперед, щедро обдав экипаж шлейфом грязной жижи и клубами черного дыма. Лошади шарахнулись, карету повело, она съехала в сугроб и встала, опасно накренившись.

«Бурлак» уходил в отрыв, оставляя Щеглова у обочины.

Сползая вниз, в кабину, я почувствовал предательскую дрожь в коленях. Федька сиял, как начищенный полтинник.

— Ну ты даешь, ученик… — выдохнул я. — Где научился?

— Жить захочешь — не так раскорячишься, Петр Алексеич, — подмигнул он. — Мы под Лионом и не такое творили.

Оставалось только покачать головой. Они начали чувствовать машину как живой организм, как продолжение собственных нервов.

Федька прикрыл дроссель, и «Бурлак», сбавив ход, сменил яростное шипение на мерное, утробное пыхтение. Пригороды остались позади, под колеса лег ровный, укатанный тракт, ведущий прямиком к петербургским заставам.

Привалившись спиной к теплому, обшитому войлоком борту котла, я пытался расслабить ноющее от тряски тело. В ушах все еще стоял свист пара, зато мысли текли спокойно и ясно, словно вода в ручье подо льдом.

Сцена во дворе Игнатовского возвращалась снова и снова, требуя анализа. Существовал ли иной вариант? Выбор, по сути, отсутствовал. Терпеть, наблюдая, как надутый индюк Щеглов пускает под откос мое детище, было невозможно. Воровство, порча стали, унижение поверивших мне людей — завод просто лопнул бы по швам. Еще месяц такого «управления» гарантировал бы на выходе труху вместо брони. А с началом войны — неизбежной, зная амбиции Алексея, — эта труха стоила бы жизни тысячам солдат. Моим солдатам.

Писать слезные письма Меншикову? «Александр Данилыч, уймите 'кровинушку»? Унизительно и, главное, неэффективно. Пока Светлейший, скрипя сердцем, примет решение (родная кровь все-таки), много чего могло произойти.

Идти на поклон к Алексею тоже не имело смысла. Наместник занят большой политикой, ему не до мелких дрязг в каком-то имении. К тому же назначение Щеглова — его рук дело. Заявить «Твой человек — вор» равносильно обвинению царевича в ошибке. Монархи такого не прощают. Тем более тем, кого сами же официально похоронили.

Раскрытие инкогнито — риск. Нарушен режим секретности, враг увидел лицо. Однако лишь шоковая терапия могла сработать мгновенно. Щеглов сломался не от вида пистолета. Его психику раздавил вид мертвеца, явившегося за долгами. Мистический ужас, страх перед возмездием с того света сработал надежно.

Можно было бы забрать в плен и бросить его в клетку. Но опять пришлось бы разбираться с Меншиковым. Не думаю, что он на моей стороне оказался бы.

Слуги просят защиты у барина. Хозяева вышвыривают воров из своего дома самостоятельно. Я защитил свой проект. Точка.

— Приехали, командир, — голос Федьки раздался сквозь мысли. — Рогатки видать.

Сквозь смотровую щель в серой мгле проступили полосатые столбы заставы и будки караульных. Ворота столицы.

— Тормози, — скомандовал я. — Дальше пешком. Нечего пугать народ, машина приметная, доложат мгновенно.

Свернув с тракта, мы загнали «Бурлака» в пролесок, к старым конюшням — обычному месту отстоя лесных обозов. Федька перекрыл клапаны. Остывающий металл мелодично потрескивал на морозе.

— Стереги, — бросил я поручику. — Ни одна живая душа не должна подойти. Для любопытных — секретный груз Наместника.

Федька кивнул, привычно поглаживая приклад «Шквала»:

— Понял. Не впервой.

Мы с Орловым выбрались на свежий воздух. Предстояла самая неприятная часть — смена личины.

Из мешка на свет появился мой «парадный» комплект: ливрея с чужого плеча, безбожно жмущая в подмышках, и потрепанный парик, источающий аромат пыли и слежавшейся пудры. Наблюдавший за сборами Орлов не скрывал раздражения.

— Ох и намаешься ты, Петр Алексеич, — вздохнул он, поправляя перевязь. — Генерал, барон, а рядишься в шута горохового. Срамота.

— Шут привлекает внимание, над ним смеются. Я же становлюсь невидимым, — возразил я, натягивая колючий парик на стриженую голову. — Лакеев не замечают. Для господ мы — предмет интерьера. Стул, умеющий подавать пальто.

Осколок зеркала отразил Гришку — сутулого типа с бегающими глазками, готового в любой момент согнуться в подобострастном поклоне. Отвратительная физиономия. Зато надежная.

— Ну, с Богом, — зеркальце исчезло в кармане. — Идем к Брюсу.

Орлов зашагал по дороге широко, по-хозяйски, звеня шпорами, я же засеменил следом с его баулом, вживаясь в роль верного денщика. Расчет оправдался: на заставе нас проигнорировали. Полковник Преображенского полка — фигура известная, каждая собака знает. Караульный козырнул Орлову, лениво махнув рукой, скользнув по мне пустым взглядом.

Столица встретила шумно. Никаких парадных фасадов — сплошная стройка под открытым небом. Воздух здесь можно было жевать: он состоял из запахов сырой древесины, смолы, рыбы и дыма. Повсюду стучали топоры, надсадно визжали пилы, вдоль улиц громоздились штабеля бревен и кирпичные терриконы. Люди, кутаясь в тулупы, спешили по делам, не поднимая голов. Обычный зимний день рабочего города.

Никому и в голову не приходило, что по этим улицам шагает человек, официально погребенный. Человек, несущий в черепной коробке чертежи и идеи, способные подорвать спокойствие империи похлеще порохового заряда.

На Васильевском острове было тише. Мы добрались сюда на наемной карете.

Особняк Брюса стоял особняком за высоким забором — настоящая цитадель науки с обсерваторией на крыше, флюгерами и странными медными сферами на столбах.

Темные окна первого этажа контрастировали со светом в кабинете наверху. Яков Вилимович бодрствовал. Кажется, он вообще никогда не спал, предпочитая изучать звезды или искать формулы мироздания в своих бесконечных фолиантах.

— Стучи, — кивнул я Орлову.

Полковник поднялся на крыльцо. Удар бронзового молотка в дубовую дверь эхом разнесся по пустой улице.

Брюс — единственный, способный понять масштаб замысла. И единственный, кто может спасти меня от гнева Меншикова.

Дубовая створка ушла в сторону в полной тишине, словно петли смазали часовым маслом, открывая заспанного лакея. Он принял нас и проводил к хозяину, который оказался тут же в гостинной. Яков Вилимович, облаченный в длинный стеганый халат с вышитыми зодиакальными знаками, походил сейчас на восточного чернокнижника, прервавшего ритуал. Пламя свечи неподалеку, плясало, отражаясь в круглых стеклах очков.

Наш вид — грязный до изумления Орлов и я в карикатурной ливрее не по размеру — не вызвал у него ни малейшего удивления, уголок рта дрогнул в намеке на улыбку.

— А, гости, — проскрипел он спокойным голосом. — Заходите, заходите.

Брюс по отеческий меня обнял, буркнув что рад моему «выздоровлению». Дом пропитался запахами старой бумаги и сушеных трав. Еще улавливался аромат с резкой химической нотой — смесью серы и ртути. Аромат науки и тайны.

Кабинет на втором этаже представлял собой гибрид музея и алхимической лаборатории. Глобусы соседствовали с астролябиями, закопченные реторты терялись на фоне книжных стопок, подпирающих потолок. На столе, среди хаоса, лежала развернутая звездная карта и недопитая чашка кофе.

— Садись, Петр, — кивнул Брюс на кресло, проигнорировав мой шутовской наряд. — И ты, полковник, садись. Вина? Или чего покрепче?

— Покрепче, Яков Вилимович, — буркнул Орлов, сев на стул и с наслаждением вытянув гудящие ноги. — Умотались. Скачка вышла — врагу не пожелаешь.

Хозяин извлек из шкафчика графин с травяной настойкой, наполнил рюмки. Стянув колючий парик, я бросил его на карту и с наслаждением потер лысую голову.

— Ты уже в курсе? — спросил я. — Про… мое чудесное воскрешение?

— Петр рассказал, — кивнул Брюс, усаживаясь напротив и поправляя очки. — Вчера еще. Цитирую: «Смирнов наш — бестия, каких свет не видывал. Жив, курилка, и всех нас вокруг пальца обвел». Царь рад, Петр. Искренне. И я рад. Без тебя становилось… скучновато.

В его глазах плясали веселые искорки. Брюс оставался единственным человеком при дворе, с которым можно было говорить на одном языке логики, фактов и векторов сил.

— Скучно не будет, Яков, — выдохнул я после глотка обжигающей настойки. — Я дров наломал в Игнатовском. На полноценный костер инквизиции.

Историю я изложил кратко, по-военному. Воровство Щеглова, торф, террор персонала. «Дуэль» на плацу.

Брюс слушал, сложив пальцы домиком. Его лицо каменело с каждой фразой.

— Щеглов… — протянул он задумчиво, когда я умолк. — Афанасий Кузьмич. Знаком. Мелкий бес с непомерным аппетитом.

— Это кровь Меншикова, — рубанул я. — Та же порода, те же ухватки. Только жиже, мельче. Нос — один в один.

— Да знаю. Александр Данилович в молодости отличался… хм… Грехи юности. Однако родство здесь — фактор второстепенный. Важно, кто именно его назначил.

Встав, он прошелся по кабинету, шурша халатом, и замер у окна, глядя на спящий город.

— Наместник. Алексей Петрович. Понимаешь механику его решения? Почему выбор пал на Щеглова?

— Жажда контроля?

— Контроль вторичен. — Брюс развернулся. — Царевич конструировал свиту по чертежам отца. У Петра есть Меншиков — казнокрад, стервец, но верный, как цепной пес. Алексей жаждал заполучить собственного «Меншикова», своего ручного монстра. Выбор пал на Щеглова: вроде бы из клана Светлейшего, с рекомендацией, но при этом — полное ничтожество. Идеальная марионетка, как казалось Алексею. Глаза и уши в твоей вотчине.

— Система дала сбой, — констатировал я.

— Фатальный сбой, — согласился Яков. — Щеглов оказался не верным псом, а прожорливой крысой. Вместо охраны дома он принялся грызть фундамент. Алексей, ослепленный лестью, этого не замечал. Лесть — страшное оружие, мой друг, оно выводит из строя даже умнейших. Царевич молод, жаждет восхищения, а Щеглов умело давил на эту клавишу.

Он посмотрел на меня с уважением.

— Твое вмешательство оказалось своевременным. Просиди этот паразит там еще полгода — от завода остались бы одни руины. А так… Ущерб есть, но обратимый. Ты заложил в проект такой запас прочности, построил все так основательно, что даже идиот не сумел разрушить систему за пару месяцев. С защитой от дурака строил.

— Меня беспокоит Меншиков, Яков, — признался я. — Щеглов сейчас помчится к нему, наплетет с три короба. Угроза убийством, пистолет у виска, изгнание. Александр Данилович за своих стоит горой, может и вспылить.

Брюс рассмеялся — сухо, отрывисто, словно треснул старый пергамент.

— Вспылить? Александр Данилович? О нет. Ты недооцениваешь его выдержку. Он — политик. И любит он, прежде всего, себя и свою власть.

Взяв со стола циркуль, Брюс повертел его в пальцах, словно взвешивая аргументы.

— Представим ситуацию. Щеглов врывается к «папочке», брызжет слюной, истерит о встрече с покойником. Думаешь, Светлейший распахнет объятия? Ошибаешься. Его первым чувством станет страх, что этот идиот откроет рот не в том месте.

— Это как?

— Твоя смерть, Петр, — главный козырь во внешней политике Государя. Фундамент нашей позиции. Мы — жертвы вероломства, имеем священное право на месть. Европа верит в этот спектакль. Если занавес упадет раньше времени… Нас объявят лжецами, мы потеряем лицо и союзников.

Брюс наклонился вперед, и его взгляд за стеклами очков стал жестким, пронизывающим.

— Тайна твоего «ухода» — государственный секрет. Раскрывший его — враг короны, предатель. Даже если это плоть и кровь фаворита. Меншиков понимает такие вещи лучше всех. Если Щеглов вякнет хоть слово, если проболтается в кабаке или черкнет письмецо… Александр Данилович лично, своими руками свернет ему шею в тихом подвале. И объявит, что бедняга подавился рыбной костью. Тишина для него сейчас дороже родной крови.

Логика Брюса была железной, как станина моих станков. В большой политике инстинкт самосохранения всегда побеждает сентиментальность. Напряжение отпустило.

— Значит, Щеглов будет молчать?

— Как рыба об лед, — заверил колдун. — Меншиков заткнет ему рот так надежно, что парень и дышать будет через раз. А тебе… тебе он еще спасибо скажет. За то, что убрал дурака, позорящего фамилию и подставляющего Наместника. Считай, оказал ему санитарную услугу.

Откинувшись в кресле, я наконец-то выдохнул.

— Спасибо, Яков Вилимыч. Успокоил.

Он подошел к окну, глядя в темноту.

— Остается одна вещь. Щеглова нет. Ты — призрак. Кто будет управлять заводом? Официально, по бумагам? Подписывать приказы из могилы проблематично даже для такого гения, как ты.

Я задумался. Действительно. Завод отбит силой, но юридически я там — никто, самозванец. И эту проблему дерринджером не решить.

— Ты мертв, Петр, — отчеканил он, подойдя к столу и выбивая пальцами дробь по карте. — Это факт. Имя высечено на камне в Петропавловке, герб опущен, владения отошли в казну.

Я кивнул:

— Знаю. Однако завод работает. Решение найдется…

— Решение? — улыбка Брюса стала шире. — Ты мастер, Петр Алексеевич. Стратег. Но в этот раз ты переиграл сам себя. Созданная тобой идеальная легенда теперь душит своего создателя. Каким образом ты планируешь управлять Игнатовским? Подписывать векселя на чугун, приказы о найме, казенные контракты? У «Гришки-денщика» нет права подписи, а призрак генерала Смирнова в суде показаний не дает.

Возразить было нечего. Силовой захват завода и депортация Щеглова — это тактика, но стратегически я оставался нулем. По документам — самозванец, оккупировавший государственную собственность. Любой дьяк из Приказа, имея за спиной роту солдат, выставит меня на мороз в два счета, и закон будет на его стороне.

— Каков план? — мрачно спросил я. — Воскрешение? Явиться в Ближнюю канцелярию с заявлением, что похороны были шуткой?

— Рано, — качнул головой Брюс. — Легенда о мученике — на ней держится дух армии и политика Алексея, ломать этот фундамент нельзя. Однако Государь… — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Государь нашел выход. В своем духе.

Он извлек из потайного ящика папку тисненой кожи.

— Мы с Петром Алексеевичем разбирали этот казус вчера. Осознав, что ты жив, но обязан оставаться мертвым, он хохотал до икоты, пугая лошадей. «Смирнов наш — голова, — говорил, — но тут маху дал. Придется выручать».

Брюс хитро прищурился.

— Тебе требуется новая личность. И документы на имя мещанина Иванова здесь не спасет. Нужен статус. Вес. Броня, чтобы ни одна собака, ни один Щеглов не посмел тявкнуть при твоем появлении в цеху. Ты должен ногой открывать двери в коллегиях.

— И кто я теперь? — усмехнулся я. — Барон Мюнхгаузен?

— Не знаю кто это, но бери выше. Мы ведь теперь протекторы Женевы, спасители республики. Нам удалось… деликатно намекнуть Совету, что спасение от австрийцев и жирные заказы на оптику требуют благодарности. Они согласились. С восторгом.

Папка раскрылась. На свет появился первый лист — плотная гербовая бумага, сургучные печати, шелковые ленты.

— Изучай.

Латынь, вязь, пафос.

«Совет Республики Женева… во изъявление глубочайшей признательности… сим учреждает титул Графа Женевского… с правом ношения герба и привилегиями…».

— Титул? — я поднял взгляд на Брюса. — У кальвинистов?

— Теперь есть. Единственный. Почетный и экстерриториальный. Земель не дает, зато обеспечивает полное признание. Формально — высшая награда, фактически — входной билет в европейскую элиту.

На свет появился второй документ — именной указ Петра. Размашистый, летящий почерк царя, кляксы, оставленные в спешке пером, — бумага дышала энергией самодержца.

— А теперь — десерт. Кому же достается этот эксклюзивный титул?

Я вчитался в строки.

«Жалуем титул Графа Женевского, со всеми правами и почестями, нашему верному слуге, инженеру и механику… Григорию Небылицыну».

— Кому⁈ — воздух застрял в горле. — Небылицыну?

— Именно, — лицо Брюса расплылось в широкой улыбке. — Идея Петра. «Раз он любит сказки рассказывать, пусть и фамилия соответствует. Небыль. То, чего нет. Небыль в лицах».

— Это… шутка такая?

— Гениальная импровизация. Для света ты теперь — Григорий Иванович Небылицын. Дальний родственник покойного батюшки, побочная ветвь, всплывшая из небытия. Эксцентричный богач, выписанный из-за границы, где проживал инкогнито, посвятив себя наукам. Человек без прошлого, зато с блестящим будущим.

Глядя на указ, я отказывался верить глазам. Петр сконструировал мне новую жизнь с нуля, приправив это юмором, достойным Всешутейшего собора.

Брюс выложил третий козырь.

«Сему графу Небылицыну, в знак особого доверия и в память о нашем почившем друге, генерале Смирнове, даруется в полное и безраздельное управление, с правом наследования, усадьба Игнатовское и все прилегающие заводы. Дабы дело Смирнова жило».

— Владей. Теперь все законно. Подпись, печать. Ни один чиновник не подкопается. Ты — хозяин. Граф. Иностранный специалист на русской службе.

Взяв бумаги, я ощутил предательскую дрожь в пальцах. Это было больше, чем решение юридической головоломки. Петр простил обман и принял мою игру, вручив карт-бланш. Шанс начать с чистого листа, сбросив груз старых ошибок и связей. Стать тем, кем я всегда стремился быть — инженером с ресурсами и властью, свободным от придворных обязательств.

Граф Небылицын. Человек-невидимка с паспортом.

— Безумие, — выдохнул я.

— В России возможно все, мой друг, — развел руками Брюс. — Даже получение графского титула посмертно. Поздравляю, Ваше Сиятельство.

Взгляд зацепился за нарисованный на грамоте герб. Пустой щит? Нет, там была тонкая, едва заметная графика. Птица, восстающая из огня. Феникс. В клюве он сжимал не ветвь, а циркуль.

Снизу, рукой Брюса, выведен девиз: Ex Nihilo. Из ничего.

— Красиво, — ком в горле мешал говорить.

— Эскиз Петра, — пояснил Яков. — Его слова: «Пусть знает, что я помню. И пусть помнит, зачем восстал из пепла. Прятаться по углам мы ему не дадим. Его удел — строить».

Палец скользнул по шершавой бумаге герба. Феникс. Небылица.

— Благодарю, Яков Вилимыч…

— Ступай, — тяжелая ладонь Брюса опустилась мне на плечо. — Завтра ты переступишь порог Игнатовского полноправным владельцем. И горе тому, кто рискнет усомниться в твоих правах.

Спрятав бумаги за пазуху, я почувствовал, как губы сами собой растягиваются в улыбке. Петр все же не зря будет прозван «Великим».