Инженер Петра Великого – 14

Глава 13

Сизая дымка, проглотившая шпили и крыши Петербурга, увеличивалась с каждой минутой. Крепчающий мороз загнал прохожих в тепло, очистив улицы — идеальные условия для нас. Меньше свидетелей — крепче легенда.

Утопая в подушках закрытой кареты Брюса, я наблюдал за Орловым. Втиснутый в тесное гражданское платье, он непрерывно ерзал напротив, тщетно пытаясь пристроить куда-нибудь свои длинные ноги. Снаружи, за плотными шторками, полозья тихо шипели по укатанному снегу.

Мимо проплыла Инженерная канцелярия. В окнах второго этажа горел знакомый свет. Там работали мои ученики — отобранные лично, привыкшие доверять линейке больше, чем дедовскому глазомеру. Наверняка спорят сейчас над проектом моста или шлюза.

Нервы пробило электрическим разрядом: остановить карету, взлететь по лестнице, с пинка распахнуть дверь! Рявкнуть: «Кто так строит⁈ Угол атаки провален! Переделывай!». Выхватить карандаш, исправить чертеж, наблюдая, как в их глазах зажигается понимание…

Кулаки сами собой вжались в мех рукавов. Нельзя. Призракам место в могиле. Мое появление вызовет переполох, лавину слухов и доносов. Собственная смерть стала тем фундаментом, на котором держится сейчас спокойствие Империи. Расшатывать его я не имею права.

Экипаж свернул к Адмиралтейству. Гигантские скелеты эллингов чернели на фоне неба, источая запахи смолы, пеньки и моря. Здесь рождался флот. Кто там сейчас за главного? Справятся? Не угробят проекты без присмотра?

Отвернувшись от окна, я встретил взгляд спутника.

— Тянет? — тихо спросил Орлов. Все он понимал.

— Тянет, Василь. Как волка в лес. Но нельзя. Теперь мой лес — Игнатовское. Только там я могу быть собой. Это моя нора. Свои стены, проверенные люди.

— Ничего, Петр Алексеич. Отсидимся, — кивнул он. — А там, глядишь, и новая работа найдется. Графская.

Городская черта осталась позади. Фонари исчезли, показался темный, молчаливый лес. Снег фосфоресцировал под луной, да дрожали звезды в морозной вышине.

Спустя час кучер натянул вожжи. Мы добрались до пролеска, где спрятали «Бурлака», Орлов то и дело подсказывал кучеру куда ехать.

Укрытый лапником, стальной зверь напоминал медведя в берлоге, и лишь едва заметный дымок над трубой выдавал жизнь внутри — котел держали на «фитиле», не давая воде замерзнуть. Привалившись спиной к теплой трубе, дежурил Федька. Сон его не брал. На коленях лежал «Шквал». Парень протирал затвор промасленной ветошью, что-то мурлыча себе под нос.

Заметив карету, он спрыгнул в снег, перехватывая оружие поудобнее.

— Свои! — крикнул я.

На лице Федьки появилась широкая улыбка.

— Петр Алексеич! Вернулись! А я уж грешным делом решил — волки съели или столица затянула.

— Затянет там… — проворчал Орлов, выбираясь наружу, разминая спину. — На балу нынче вместо вина политикой несет, аж чертям тошно.

Расплатившись с кучером, мы направились к «Бурлаку». Кучер поклонился — люди Брюса хранили тайны надежнее банковских сейфов. Карета развернулась и растаяла в темноте, оставив нас одних.

— Ну что, поручик, — кивнул я на «Шквал». — Механизм в норме?

— Как часы, — отрапортовал Федька, любовно оглаживая вороненый ствол. — Хоть сейчас в бой.

— В бой не надо. Домой надо. В Игнатовское. Заводи.

Федька нырнул в люк. Через минуту «Бурлак» выплюнул в ночное небо клуб пара. Мы с Орловым забрались внутрь, погружаясь в тепло, упитанное запахом масла, угольной пыли и железа. Родной аромат. Запах работы.

Заняв место командира, я прильнул к смотровой щели. Впереди лежала залитая лунным светом дорога.

— Трогай.

Машина дернулась и поползла вперед, жадно перемалывая снег резиноидными протекторами.

Грохот двигателя внутри «Бурлака» безраздельно властвовал над пространством, отсекая любые звуки внешнего мира. Идущее от котла тепло действовало как наркоз, настойчиво предлагая отключиться, но поддаваться было рано — финишная прямая требовала ясности.

Напротив, ухмыляясь в усы, ерзал Орлов. Василия распирало. Он присутствовал при разговоре с Брюсом, видел, как решалась моя судьба, и теперь с трудом удерживал язык за зубами.

— Ну что, Василь, — я кивнул на спину водителя. — Говори уж.

Орлов крякнул, поправляя портупею.

— Слышь, Федор! — гаркнул он. — Ты хоть понимаешь, какой груз везешь?

Федька чуть повернул голову, не убирая рук с рычагов управления:

— Как какой? Петра Алексеича. И вас…

— Э-э, отставить, брат, — протянул Орлов, явно смакуя момент. — Петр Алексеич наш… всё. Приказал долго жить. Царствие ему небесное.

Машина вильнула — рука водителя дрогнула.

— Чего мелете? — огрызнулся Федька, косясь на меня через плечо. — Сейчас-то живой же сидит.

— Может, и сидит, — согласился Василий. — Однако по бумагам — чистый покойник. А перед тобой сейчас находится… — он выдержал паузу, достойную столичных подмостков, — … Его Сиятельство Граф Григорий Небылицын.

— Кто⁈ — глаза Федьки полезли на лоб.

— Граф Небылицын. Женевский. И барон Игнатовский.

Поручик перевел на меня взгляд, полный искреннего непонимания. По его лицу читалось: «Полковник явно перебрал на радостях, а мне теперь везти сумасшедшего».

— Полно шутить, вашбродь, — осторожно заметил он. — Не до смеху.

— Какие уж тут шутки, — Орлов развел руками. — Вот те крест. Государь указ подписал, печать приложил сургучную. Теперь наш генерал — иностранец, граф и вообще… персона!

Сдержаться он больше не мог и фыркнул в кулак:

— Небылицын! Ты вслушайся, Федька! Не-бы-ли-цын! Это ж надо такое удумать! Государь наш… Взял и человека в сказку перековал. Был Смирнов — стал быль. Ищи ветра в поле.

Тяжело вздохнув, я извлек на свет сложенный вчетверо пергамент и поднес его к тусклой лампе, выхватывая из полумрака вензеля.

— Ознакомься, поручик.

Федька, рискнув на секунду отпустить фрикционы на прямой дороге, выхватил лист. Глаза его забегали по строкам, губы беззвучно артикулировали казенный слог.

— «…жалуем титул… графа… Небылицыну…» — прошептал он, поднимая на меня взгляд. — Это… правда?

— Правда, Федя. Самая что ни на есть гербовая.

Клапан сорвало. Поручик зажал рот грязной ладонью, безуспешно пытаясь задавить рвущийся наружу хохот, отчего его плечи заходили ходуном. Бывший подмастерье не смел смеяться над генералом, но абсурдность ситуации оказалась выше субординации.

Глядя на него, сдался и Орлов. Кабина наполнилась раскатистым ржанием, Василий лупил себя по коленям, вытирая выступающие слезы.

— Ваше Сиятельство! — простонал он. — Граф Пустота! Барон Нуль! Ой, не могу… Представляю лица дьяков в приказе: «Сим повелеваю Небылицыну…». Решат — царя белая горячка прихватила!

— А герб? — Федька, скрывая уголки рта, вернул руки на рычаги, пока мы не улетели в кювет. — Там птица какая-то… Курица паленая?

— Феникс это, неуч! — рявкнул я, стараясь сохранить каменное лицо, но губы предательски ползли вверх. — Птица такая. Из пепла восстает. Как я.

— Ага, из пепла! — подхватил Орлов. — И прямиком в графья! Ну, Петр Алексеич… то есть, Григорий как там по батюшке… Удружил вам Государь! С такой фамилией только на ярмарке медведей показывать!

Смеялись громко, до икоты. Напряжение последних дней выходило наружу с этим дурацким, нервным хохотом. Я качал головой, забирая патент.

— Тьфу на вас. Ржете, как кони полковые. Титул настоящий. Женевский. А вы…

— Да мы что, мы с почтением, Ваше Сиятельство, — утирая слезы, пробормотал Орлов. — Просто… ну, смешно же! Граф Небылицын! Это ж как поп-расстрига в архиереи!

— Езжайте молча, — буркнул я, пряча бумагу обратно в тепло. — Иначе лишу наградных. Обоих.

— Слушаюсь! — гаркнул Василь, правда глаза его продолжали плясать. — Молчим! Ага!

Федька сосредоточился на управлении, все еще вздрагивая и хихикая в воротник.

Откинувшись на жесткую спинку сиденья, я прикрыл глаза. Глупая шутка, конечно. Но фамилия… хорошая. Русская. С двойным дном. Идеально подходит для попаданца. Для человека, который проектирует невозможное. Строит вездеходы в эпоху карет. Выигрывает войны, которых не было в учебниках.

Небылицын. Что ж, пусть будет так. Главное, чтобы эта сказка имела счастливый конец.

Машина шла ровно, перемалывая версты.

Через час, стравив остатки пара с усталым шипением, «Бурлак» замер у парадного крыльца. Снег под колесами жалобно хрустнул и спрессовался в лед. Выбравшись на звонкий морозный воздух, я с наслаждением потянул затекшую спину, выбивая из головы остатки тяжелых дум. Следом, звякнув шпорами, на землю спрыгнул Орлов. Привычное движение руки к портупее — проверить, легко ли ходит клинок — выдавало в нем напряжение.

Вечер в зиму рано приходит. Двор Игнатовского жил в рабочем ритме — далекий стук молота, перекличка мастеровых, скрип телег, — но эту индустриальную симфонию нарушало инородное тело. Прямо у ступеней, черным монолитом на белом снегу, застыла карета. Строгая, лакированная, без пошлой позолоты, зато с гербом, заметным за версту: сноп пшеницы и весы. Морозовы.

Кучер, укутанный в медвежью шкуру по самые брови, степенно приподнял шапку.

— Анна Борисовна пожаловали, — констатировал Орлов с уважением пополам с удивлением. — Деловая женщина. Везде успевает: что в Версале, что в нашей глуши.

Стряхивая снег с рукава, я кивнул. Анна не из тех, кто вышивает крестиком у окна в ожидании весточки. Визит в мою вотчину означал причину весом в пуд золота. Или пуд проблем.

Промерзшие доски крыльца гулко отозвались под сапогами. Тяжелая дверь легко подалась, отсекая уличный холод. Вместо привычной гари, пороха и машинного масла ноздри защекотал забытый, почти чужеродный коктейль ароматов: сдоба, горячий воск и дорогие духи. Запах мирной жизни, дезориентирующий сильнее легкой контузии.

Из приоткрытой гостиной долетали голоса.

— … а он такой забавный в этом парике! — звенел смех Изабеллы. — Стоит, кланяется, а парик набок съехал, словно у пуделя! Еле сдержалась, чтобы не рассмеяться!

Серебряный колокольчик ее смеха перекрыл низкий, грудной голос Анны. В нем слышалась мудрая, всепонимающая улыбка.

— Ну, скажешь тоже… Ему идет. Придает загадочности. Этакий таинственный инкогнито. Хотя без этой волосяной конструкции он куда лучше. Глаза открыты. А взгляд у него…

Она сделала паузу, подбирая определение.

— Ох, Анна Борисовна, видели бы вы его взгляд на Щеглова! — жарко подхватила Изабелла. — Когда тот раскричался… Петр Алексеевич… он просто гвозди вбивал в него. У меня аж мороз по коже прошел. Щеглов и сдулся, как дырявый кузнечный мех.

— Верю, — задумчиво произнесла Анна. — Он умеет смотреть. Так, что внутри все переворачивается до дна души. Врать бесполезно.

Мы с Орловым переглянулись. Полковник беззвучно хмыкнул в усы, а я почувствовал, как уши начинают гореть. Женщины. Сидят, пьют чай и обсуждают наши тактико-технические характеристики, словно лошадей на ярмарке. Стать, зубы, характер… И ведь бьют без промаха.

Пора заканчивать этот генштаб в юбках. Нарочито громко топнув сапогом, сбивая несуществующий снег, я решительно толкнул створку.

В гостиной повисла тишина. Изабелла и Анна, склонившиеся друг к другу над фарфором, вспыхнули синхронно. Белла прикрыла рот ладошкой, пряча смущение, Анна выпрямилась, но предательский румянец выдавал тему беседы. Перемывали косточки профессионально.

— Добрый день, сударыни, — произнес я, стягивая опостылевший парик и бросая его на консоль. — Надеюсь, не помешали совещанию?

Анна поднялась. В глубине ее теплых темных глаз плясали лукавые черти.

— Здравствуй, Петр, — мягко сказала она. — А мы тут гадаем: когда хозяин объявится?

Взгляд скользнул по моему наряду — чужая ливрея, стоптанные сапоги, дорожная грязь.

— Тебе идет, — уголок губ дрогнул. — Но, надеюсь, маскарад ненадолго? Слухи ходят разные.

Я усмехнулся. Интуиция? С Анной никогда не знаешь наверняка.

— Слухи, Анна Борисовна, быстрее телеграфа, — ушел я от ответа. — А я… я просто вернулся домой.

— Домой… — эхом повторила она. — Это правильно. Дом — это тыл. Особенно когда в нем ждут.

Ее взгляд стал тяжелым, ощутимым физически. «Ну что? — читалось в нем. — Ты обещал. Ты вернулся. Каков следующий ход?»

За спиной деликатно, но настойчиво кашлянул Орлов. Полковник давал понять: он здесь, он все слышит, но уходить и пропускать самое интересное не намерен.

— Чай будете? — нашлась Изабелла, разрывая повисшее напряжение. — Свежий, только заварили.

— Не откажусь, — кивнул я, подходя к столу.

Анна опустилась обратно в кресло, расправляя складки платья.

— Мы тут с Беллой… хозяйство обсуждали. Женские дела.

«Женские». Ну-ну.

Крепкий, обжигающий настой пах сушеной мятой. Изабелла колдовала над пузатым медным чайником, наполняя тонкий фарфор — единственную роскошь, чудом пережившую нашествие Щеглова. Изумрудное крыжовенное варенье, печатные пряники, ржаной хлеб с крупной солью — после месяца на каменных армейских сухарях этот натюрморт выглядел царским пиром.

За круглым столом царила странная диспозиция. В тепле гостиной мой лакейский маскарад казался вдвойне нелепым. Напротив, с прямой, как струна, спиной, восседала Анна, пряча улыбку в уголках губ. С краю, на жестком стуле, примостился Орлов, с опаской поглядывая на хрупкую чашку в своей огромной ладони — того и гляди раздавит.

Беседа текла вяло: погода, распутица, цены на овес. Светский треп, плохо маскирующий напряжение. Анна сканировала меня взглядом опытного купца на ярмарке: огрубевшие руки, сбитые костяшки, залегли тени под глазами. В ее темных глазах сочувствие быстро уступило место деловой решимости.

Фарфор тихо звякнул о блюдце. Кружевная салфетка коснулась губ.

— Ну что, Петр Алексеевич… или как прикажете вас величать в новой жизни? — в голосе Анны прорезались стальные нотки, знакомые мне по жестким торгам за поставки руды. — Период пряток затянулся, не находите?

Хмыкнув, я отломил кусок пряника.

— Чем плох наряд, Анна Борисовна? Ливрея нынче последний писк сезона.

— Бог с ней, с ливреей, — отмахнулась она. — Меня больше беспокоит ваш статус. Помнится, в Версале, когда мы считали ту ночь последней, был заключен устный договор.

Орлов поперхнулся чаем. Изабелла, пряча улыбку, поспешно подлила ему воды.

— Был договор, — кивнул я. — Смирнов обещал жениться.

— Именно. Смирнов. Генерал, барон, уважаемая личность. Но жених, увы, скончался. Геройски и безвозвратно. А долги покойного, согласно закону, переходят к наследникам. И кто же у нас наследник? Денщик Гришка?

Она прищурилась, загоняя меня в угол.

— Я женщина деловая, Петр. Мне нужна ясность. За кого мне идти под венец? За призрака? Засмеют.

Изящно.

Тяжело вздохнув, я полез за пазуху. Сложенный вчетверо пергамент лег на стол, потеснив вазочку с вареньем.

— Не за холопа, Анна, — я подтолкнул документ к ней. — Принимайте на баланс нового жениха.

Она подхватила лист. Глаза пробежали по строкам, выведенным летящим почерком Петра. Брови изумленно поползли вверх.

— «…жалуем титул… графа…» — прочитала она вслух. — «…Небылицыну Григорию Ивановичу…».

Взгляд, поднятый на меня, был коктейлем из шока и веселья.

— Небылицын? Правда?

— Правдее некуда. Высочайшее пожалование. Для статуса и пресечения лишних вопросов. Небыль в лицах. Человек, которого не существует.

— Граф Небылицын… — она покатала фамилию на языке, пробуя ее на вкус. — Государь наш — большой оригинал.

Орлов, слышавший это уже в третий раз, все равно не сдержался. Фыркнув в усы, он едва не опрокинул чашку.

— А герб? — выдавил он сквозь смех. — Про герб расскажи, Ваше Сиятельство!

— Герб в комплекте, — буркнул я. — Феникс. Восстающий из пепла.

Анна перевела взгляд с бумаги на меня, потом обратно. И рассмеялась — тихо, грудным, теплым смехом.

— Ну, Петр… Умеешь удивить. Граф, иностранец. Складная легенда.

Ее теплая ладонь накрыла мою руку.

— Ну так что, граф? — спросила она, глядя в упор. — Принимаете долг чести? Или сошлетесь на отсутствие родства с покойным Смирновым?

— Принимаю, — просто ответил я. — Раз Смирнов обещал… Негоже подводить покойника. Да и граф — человек новый, холостой. Если дама не передумала…

— Дама не передумала, — перебила она. — Дама настаивает.

Она наклонилась через стол и чмокнула меня в щеку — легко, по-хозяйски, но внутри все сладко сжалось.

— Готовься, граф. Приданое у меня тяжелое: заводы, рудники и характер весом в тонну. Хлопот не оберешься.

— Справимся, — улыбнулся я. — У нас броня крепкая, лобовая.

— Ну-ну. Посмотрим на твои испытания.

Она решительно встала, поправляя шаль.

— Ладно. Засиделись. Пора и честь знать. Пойдем, Белла. Оставим мужчин. Им наверняка не терпится обсудить войну и свои любимые железки. А нам — платья. Графине Небылицыной негоже идти под венец в чем попало. Нужно звать портниху, утверждать ткани…

Изабелла поднялась, приседая в безупречном реверансе.

— До свидания, Петр… простите, Григорий Иванович.

Они вышли, оставив за собой шлейф духов и тихого женского смеха. Из коридора доносился шепот — обсуждение фасона подвенечного платья началось немедленно.

Орлов наконец разогнулся, вытирая выступившие слезы.

— Ну, командир… — выдохнул он. — Окрутили тебя. Взяли в полон без единого выстрела.

— В полон, Василь, — согласился я. — И я, кажется, не имею возражений.

— Вот и славно. Совет да любовь. А теперь… — он кивнул на стол, где остался лежать патент. — Дела?

— Дела.

Орлов допил остывший чай, крякнул и вышел, аккуратно прикрыв дверь.

Оставшись один, я сдвинул в сторону фарфор, расчищая оперативное пространство. Гербовая бумага с новой фамилией отправилась в ящик стола — с ней все ясно. На свет божий появилась папка с чертежами.

«Змей Горыныч». Реактивная система залпового огня.

Я разгладил плотную бумагу. Свадьба свадьбой, а война по расписанию. Алексей готовит поход. Моя задача — дать им оружие победы.

Взгляд скользил по чертежам, выискивая уязвимости. Направляющие, угол возвышения, боевая часть. Где тонко? Где порвется?

В кабинете заскрипел грифель, вгрызаясь в бумагу. Инженер вернулся к работе.