Инженер Петра Великого – 14

Глава 8

На следующий день дубовый стол Большого кабинета исчез под ворохом пергамента. Огромные карты свисали до пола, шурша от каждого сквозняка и занимая собой всё пространство. Во главе, нависая над планом Европы, хмурился Петр. Справа встал Алексей. По левую руку расположился Меншиков, Светлейший вновь излучал кипучую энергию.

Стоя у окна, я наслаждался отсутствием грима и парика. Простой сюртук сидел как влитой, возвращая ощущение собственной шкуры. Инженер Петр Алексеевич Смирнов возвращается в строй.

— Итак, — палец Петра, едва не порвав бумагу, уперся в центр Европы. — Собрались брать Рим. Затея славная. Однако как туда добраться? Пешим маршем через германские земли и Альпы? Сотрем ноги до задницы, прежде чем увидим врага. Уж после нашего «посольства» ясно что к чему.

Царь перевел тяжелый взгляд на сына.

— Твои «Бурлаки», Алешка, хороши, да только прожорливы. И ломкие. Гнать их своим ходом за тридевять земель, по грязи и буеракам — верный способ проиграть компанию. Прибавь сюда пушки, порох, провизию. Ты прикинул число подвод? Придется всю Россию обезлошадить.

Алексей изучал карту, храня молчание. Доводы отца он понимал: амбиции служат отличным топливом, машине требуются надежные колеса.

— Дорога, — произнес я, отходя от окна.

Взгляды скрестились на мне.

— Войны выигрывают в тылу, Государь. На складах и переправах. Без запуска железной дороги на полную мощность армия уподобится черепахе и увязнет в грязи еще на польской границе.

Подойдя к столу, я провел пальцем жирную черту от Петербурга до Москвы.

— Ветка готова. Уложены лежни, прибиты чугунные полосы. Вместо обычной дороги мы получаем желоб, позволяющий «Бурлакам» тянуть грузы впятеро тяжелее обычного. И быстрее. Никакой распутицы, никаких ям. Ставим тягачи на катки, цепляем платформы — и полный вперед.

— Рискованно, — буркнул Меншиков. — Лазутчики взорвут гать — все полетит кувырком.

— Охрана усилена, — парировал я. — Вдоль полотна выставлены караулы, на каждой версте — сигнальная вышка с фонарями. О любой беде в столице узнают через час. Мы способны перебросить полк из Петербурга в Новгород за сутки. Сутки, Александр Данилыч! Раньше на это уходила неделя.

Глаза Петра загорелись. Сутки. Для человека, всю жизнь сражавшегося с чудовищными просторами России, этот срок звучал музыкой.

— А Урал? Железо откуда брать? Там же горы.

— Уральская ветка в процессе, — доложил я, указывая на пунктир, тянущийся с востока навстречу московской линии. — Демидовы стонут, но лежни кладут. Сомкнув эти две магистрали, мы создадим единый стальной хребет. Руда, уголь, металл потекут по нему, словно кровь по жилам.

Алексей слушал внимательно, оценивая перспективу. Цену скорости он знал отлично.

— И юг, — палец сместился к Азовскому морю. — Стратегическая ветка на Азов. Для похода в Италию нам требуется флот. Вместительные транспорты, способные принять армию в трюмы и высадить прямо под Римом, минуя Альпы.

— Флот… — протянул Петр. — Азовская флотилия прибрежная, шторм её разметает. Да и паруса… Ветер — союзник ненадежный.

— Государь, нам нужны корабли, игнорирующие ветер. Плавучие тягачи. Буксиры.

— Ты про весла? — нахмурился царь. — Где набрать столько галерников?

— Обойдемся без весел. Машина. Та же, что в «Бурлаке», только мощнее. Поставив её на воду, мы потащим баржи с солдатами против течения, против ветра. В любую погоду.

— И ты справишься? — в голосе Алексея сомнение мешалось с надеждой.

— Справлюсь. При наличии людей и железа. Воронежские верфи простаивают. Перебросив туда мастеров, к лету получим эскадру, способную доставить нас в любую точку карты.

Тяжелая тишина повисла в кабинете. Масштаб замысла давил. Речь шла уже о перекройке географии: мы сжимали пространство, делая огромную страну компактной, а моря — покорными.

Петр встал. Доски пола заскрипели под его тяжелыми шагами. Остановившись у окна, он уставился на заснеженный город.

— Добро. Бросить все силы. Людей, казну, ресурсы. Запускай свою «дорогу», Петруха. И корабли эти… самоходные.

Царь резко развернулся.

— Головой отвечаешь за железо. Чтоб все вертелось и держалось на плаву.

— Сделаю, Государь.

Слова переплавились в приказ. Впереди маячила тяжелая работа.

— Помни, — добавил Петр, глядя мне в глаза. — Если дорога встанет… если армия пойдет ко дну…

— Я сам поведу первый караван.

Меншиков крякнул.

— Коли сам… Тогда, может, и пронесет. Только смотри, аккуратнее. Ты у нас теперь святой, тонуть тебе не по чину.

Я усмехнулся. Святой. Святой, собирающийся закоптить небеса дымом из труб и перевернуть этот мир вверх дном.

Заговорил Алексей. Его ладонь легла на стопку свитков, припечатывая их к сукну, словно священное писание.

— Дорога служит фундаментом. Однако щебень и рельсы не умеют стрелять. Воюют люди. И железо.

Первый свиток развернулся с сухим треском. Вместо привычной карты пергамент пестрел бесконечными столбцами цифр, дат и наименований полков.

— Сроки поджимают, — тяжелый взгляд Наместника обвел присутствующих. — Европа пребывает в шоке, но этот морок развеется. К осени они соберутся с силами, подтянут резервы, поэтому удар должен последовать раньше. Экспедиционный корпус выдвигается летом.

— Летом? — бровь Петра поползла вверх. — Полгода. Хватит ли, сын? Сбор полков, снабжение, муштра…

— Срок достаточный, — заявил Алексей. — Затянем до осенней распутицы — потеряем темп. Июль — крайняя черта. Шесть месяцев — срок выполнимый.

Следующий лист лег поверх предыдущего.

— Теперь о главном. Железом мы обеспечены. Ижорские заводы льют броню, Игнатовское клепает «Шквалы». К весне получим две сотни «Бурлаков» и полсотни «Леших». Они летом лучше применимы, чем зимой. Такой стальной кулак проломит любую оборону. Однако…

Царевич умолк.

— Обилие железа разбивается о нехватку людей. Вот где настоящая беда. Крестьянин осваивает мушкет и штык за месяц. Но посадить вчерашнего пахаря за рычаги «Бурлака»? Заставить следить за давлением? Менять пробитые клапана под картечью?

Голова его отрицательно качнулась.

— Исключено. Мужик от сохи угробит машину в первой же канаве. Или взлетит на воздух вместе с экипажем. Нам требуются механики. Артиллеристы, понимающие баллистику, а не стреляющие «на глазок». Подобных специалистов в России — пересчитать по пальцам.

Кивая в такт его словам, я мысленно аплодировал. Царевич надавил на самую больную мозоль. Технический прогресс безнадежно обгонял человеческий ресурс. Начертить чертеж — полдела, но для воплощения требовались руки, растущие из плеч, а таких рук, вроде Нартова и моих учеников, катастрофически не хватало.

— Предложения? — Меншиков уже, похоже, пересчитывал в уме барыши от найма иноземцев. — Опять немцев выпишем? Дорого, да и веры им нет, продадут.

— Обойдемся своими, — отрезал Алексей.

На стол легла карта окрестностей Петербурга. Рядом с верфями и заводами краснели новые зоны. Лагеря.

— Технические училища. Вместо казарменной шагистики и палок — парты и станки. Я собрал по всей губернии дьячков, купеческих сыновей, мастеровых — всех, кто владеет грамотой и счетом. Смог выбить у Магницкого учителей с Инженерной канцелярии. Отсев жесточайший, берем одного из десяти. Требуется смекалка и твердая рука.

— И каков улов? — с сомнением уточнил Петр.

— Три тысячи. Живут в бараках, спят по четыре часа. Утро отдано теории, день — практике в цехах, вечер — тактике. Их задача — понимать машину, чувствовать ее нутром.

Мои глаза, должно быть, округлились. Три тысячи? Целая армия инженеров. О подобном я только мечтал, вечно ограниченный временем и властью. Я создавал прототипы, учил единиц, а Алексей запустил конвейер. Мануфактуру по производству кадров.

— А кто именно в наставниках? — вырвалось у меня. — Нартов один не разорвется.

— Нартов пишет инструкции, — ответил Алексей, не глядя в мою сторону. — А преподают твои ученики, Петр Алексеевич. Федька, к примеру. Получив офицерские чины и двойное жалованье, они теперь носят мундиры наставников.

Ученик превзошел учителя. Я принес технологии, он же создал систему их внедрения.

— Мы создаем Механический корпус, — продолжал Алексей, и в глазах его плясал огонь. — Элиту. Людей, презирающих страх перед паром. Они поведут «Бурлаки» на Рим, и они дойдут.

Петр откинулся на спинку кресла, барабаня пальцами по столешнице. Во взгляде, устремленном на сына, боролись ревность и уважение. Перед ним стоял государственный муж, решающий имперские задачи.

— Три тысячи… — пробормотал царь. — Сила. Лишь бы не разбежались и не спились.

— Сухой закон, — жестко парировал Алексей. — Дисциплина железная. За пьянство — батоги и ссылка в пехоту. За воровство — каторга. Они держатся за свои места зубами. Это будущий офицерский костяк новой армии.

— Добро, — ладонь Петра хлопнула по столу. — Складно излагаешь. Цифры бьются, люди в наличии. Кашу заварил ты, Алешка, тебе и расхлебывать.

Царь поднялся, нависая над картами.

— Командование кампанией возлагаю на тебя, Наследник. Веди полки, прокладывай пути, бери города. Я наблюдаю. Но война — твоя. Мне здесь работы хватит — флот, реформы… Да и полезно тебе размять кости в настоящем деле.

Лицо Алексея осветилось торжеством. Он получил желаемое. Власть. Армию. Право собственноручно творить историю.

— Благодарю, отец. Не подведу.

— Однако, — голос Петра поднялся на полтона, — ставлю условие.

Улыбка сползла с лица Алексея.

— Инженерный контроль и абсолютное право запрета на исполнение твоего приказа остаются за Петром Алексеевичем.

Царь указал на меня подбородком.

— Здесь голова, у тебя — руки. Его запрет на переправу означает приказ остановиться, даже если тебе приспичило на тот берег. Если он скажет, что пушка сырая — ты не скомандуешь «огонь», пусть даже враг ломится в ворота. Если дорога не готова — ты ждешь. Уяснил?

Желваки на скулах Алексея заходили ходуном. Он медленно повернул голову. В глазах читалась старая обида пополам с уязвленным самолюбием. Жажда полновластия, желание самому определять момент удара разбились о волю отца. Над ним снова поставили надсмотрщика, да еще и того, кого он считал «предателем».

— Совет я приму, отец, — процедил он сквозь зубы. — Но на поле боя командую я. Ответственность за людей на мне.

— Приказ твой, — кивнул Петр. — Погубишь машины по дурости — ответишь головой.

Алексей скрипнул зубами, но взял себя в руки.

— Принято, Государь. Без техники армия — ноль, без его машин мы — толпа с пиками. Условие принимается.

Взгляд, которым он меня одарил, предназначался неприятному, но необходимому партнеру:

— Надеюсь, Петр Алексеевич, ваше вето не станет тормозом.

— Мое вето — ваша подмога, Ваше Высочество, — ответил я. — Меньше всего мне хочется, чтобы ваши… курсанты сварились заживо из-за лопнувшего котла.

Алексей кивнул.

— Договорились.

Петр удовлетворенно хмыкнул.

— Вот и ладно. За работу. Алексашка, проследи, чтобы казначейство растрясло мошну. Этим двоим нужно золото. Горы золота.

Меншиков, сидевший тише воды, тут же оживился.

— Исполню, мин херц! Раз без немцев, так и вовсе экономно выйдет.

Совещание закончилось. Мы расходились, чтобы начать подготовку к самой странной войне в истории России. Войне машин и людей, холодного расчета и ярости. И я нутром чуял: мое «право вето» станет тяжелейшим испытанием для нас обоих.

Закат уже окрасил небо над Невой в багровые тона, когда совещание наконец завершилось. Покинув дворец вместе с Меншиковым, я подставил лицо морозному воздуху, выветривая из головы гул многочасовых споров. Светлейший сиял, как начищенный пятак: урвав жирный кусок пирога в виде будущих подрядов, он пребывал в благостном расположении духа.

— Ну что, Петр Алексеич, — подмигнул он, усаживаясь в роскошную карету. — В твою вотчину?

— Домой, — выдохнул я, устраиваясь напротив.

Колеса, прогрохотав по брусчатке, мягко зашуршали по укатанному снегу тракта. Курс лежал на Игнатовское. Туда, где все начиналось.

Рукав сюртука прошелся по запотевшему стеклу, открывая вид на проплывающие мимо заснеженные поля. Стоило впереди показаться знакомым очертаниям, сердце сбилось с ритма. Старой усадьбы больше не существовало. Её пожрал, переварил и выплюнул в новом обличье город-завод.

Вокруг господского дома сомкнули ряды краснокирпичные корпуса — высокие, с огромными окнами, словно полки на плацу. Лес труб коптил небо жирной сажей, смешивая морозный воздух с едким ароматом серы и сгоревшего угля.

Грохот пробивался даже сквозь бархатную обивку кареты: ритмичное уханье паровых молотов, визг пил, звон металла. Индустриальный монстр не знал сна. Вдоль тракта змеилась лежневка — по обитым железом деревянным рельсам тяжеловесы волокли вереницы вагонеток с рудой. Кузова новые, опрокидывающиеся — чья-то умная голова сэкономила время на разгрузке. Нартов? Или молодежь подросла?

Миновав новые ворота — массивные, железные, с бдительной охраной в форме, а не сонными сторожами, — мы въехали во внутренний двор. Завидев карету Светлейшего, караульные вытянулись в струнку: Меншиков часто наведывался сюда, снимая сливки с «хозяйства покойного друга».

Здесь было тише. Старый дом съежился, выглядел игрушечным на фоне заводских громад. Облупившаяся штукатурка и ржавые водостоки кричали о запустении: все ресурсы уходили в цеха, жилье стало вторичным.

Лакей распахнул дверцу. Ступив на снег, я ощутил предательскую дрожь в коленях. Вернуться с того света — полдела, куда сложнее посмотреть в глаза тем, кто тебя оплакивал.

Меншиков выбрался следом, запахиваясь в шубу.

— Эй! — гаркнул он так, что с крыши сорвалась стая ворон. — Кто там живой? Принимай гостей!

На крыльцо выкатился дворецкий. Узнав гостя, он засуетился, рассыпаясь в поклонах.

— Ваше Сиятельство! Радость-то какая!

На мою фигуру в тени кареты он лишь мазнул равнодушным взглядом. Очередной приживал Светлейшего, безликий «Гришка», которому место на кухне.

— Сбор! — скомандовал Меншиков, по-хозяйски входя в дом. — Начальников цехов, инженеров, мастеров! В Главный зал! У меня для вас новости. И сюрприз.

Савельич умчался исполнять. Вестибюль встретил нас запахом воска, старого дерева и холодом — камин давно не топили.

— Идем, — князь подтолкнул меня к дверям зала. — Пора срывать маски. Только погоди. Пусть соберутся. Я речь толкну, а ты выйдешь. Эффектно чтоб было.

Зал, огромный и пустой, тонул в сером зимнем свете. Мебель сдвинута к стенам, люстры погашены. Я скользнул в самую густую тень за колонну, пока Меншиков занял позицию у камина, приняв позу вершителя судеб.

Минуты тянулись вязко, пока не начали собираться люди.

Первым вошел Андрей Нартов. Год состарил его на пять: осунувшийся, с траурной лентой на рукаве, он сжимал чертежи как щит. В глазах читалась смертельная усталость человека, тащущего непосильный груз. Поклон Меншикову вышел сухим, без тени подобострастия.

Следом появился Анри Дюпре. Француз злился и мерз, кутаясь в плащ. Бурча что-то под нос, он косился на Нартова — видимо, спор продолжался и здесь.

Леонтий Магницкий сдал окончательно. Опираясь на трость, старик тяжело опустился в кресло, парик сбился набок.

Изабелла вошла последней. Строгое черное платье, ни единого украшения. Бледная, с тенями под глазами, она казалась призраком. Игнорируя собравшихся, она сразу отошла к окну, уставившись на дымящие трубы.

Мои «птенцы» — Федька, Гришка и остальные мастера — сбились в кучу, словно сироты, комкая шапки в руках. Привыкнув к разносам, от визита Меншикова они не ждали ничего хорошего.

Вся семья была в сборе. Люди, которых я научил, вдохновил и… бросил. Из своего угла я видел лишь усталость и обреченность. Завод работал, шестеренки крутились, но душа покинула это место вместе со мной.

Выдержав паузу, Меншиков оглядел зал.

— Господа! — голос его загремел под сводами. — Я собрал вас не для брани и не для похвал. Я привез вам… помощь.

Люди подняли головы, но в глазах плескалось лишь усталое безразличие. Очередной иноземец, которого нужно учить с нуля? Или новый приказчик с липкими руками?

— Дела идут в гору, заказов тьма. Однако рук не хватает, как и голов. Петр Алексеевич, царствие ему небесное, — князь размашисто перекрестился, и зал последовал его примеру, а Нартов шмыгнул носом, — оставил богатое наследство. Но кому им править?

Шагнув в сторону, он указал на мой угол.

— Я привез вам нового главного инженера. Мастера из Европы. Человека сметливого. Прошу любить и жаловать.

Десятки глаз уставились в темноту. Из полумрака выступал сутулый силуэт в лакейском платье и нелепом парике. По залу пробежал ропот.

— Лакей? — Дюпре скривился. — Шутите, князь? Ставите над нами слугу?

Нартов нахмурился, в голосе зазвучала сталь:

— Александр Данилович, это… неуместно. Мы справляемся. Нам не нужен надсмотрщик, тем более такой.

Изабелла даже не обернулась. Ей было все равно.

Меншиков лишь хищно улыбнулся:

— А вы не по одежке судите, господа. На дела глядите. Выходи, мастер. Покажись.

Шаг вперед. Я вышел на свет.

Презрение. Недоумение. Раздражение. Они видели Гришку, того самого, что подавал чай в походе.

— Это же… — Дюпре прищурился.

Медленно подняв руки, я сорвал парик и швырнул его на паркет. Спина выпрямилась, хрустнув позвонками, плечи развернулись во всю ширь. Я поднял голову, встречая их взгляды. Передо мной стояли подчиненные, и смотрел я на них по праву хозяина, вернувшегося в свои владения.

Упавший парик поднял облачко пудры. Проведя ладонью по лицу и стирая остатки сажи, я распрямился во весь рост. Ссутуленный, угодливый «Гришка» растворился в воздухе, уступив место Петру Алексеевичу Смирнову. Генералу. Инженеру. Хозяину.

Тишина в зале сгустилась настолько, что шорох мыши в дальнем углу прозвучал бы пушечным выстрелом. Люди замерли, забыв, как дышать, — перед ними стояло воплощенное нарушение законов природы.

Ближе всех стоял Нартов, до белеющих костяшек сжимая бронзовый циркуль. Глаза его распахнулись, словно объективы, пытающиеся сфокусироваться на невозможном; рот ловил воздух, но звук застрял в горле. Попытка моргнуть, прогоняя галлюцинацию, не помогла — призрак не исчезал. Пальцы разжались сами собой. Звон упавшего инструмента о паркет разбил оцепенение, как стекло.

— Петр… Алексеич? — сиплый шепот Андрея резанул по нервам. — Учитель?

— Я, Андрей. Собственной персоной.

Нартов пошатнулся, словно от удара.

— Но как? Мы же… Мы же похоронили… думали — пепел…

Сделав неуверенный, пьяный шаг, он вдруг сорвался с места, врезаясь в меня и судорожно обхватывая руками.

— Живой! — Прокричал Андрей. — Живой, господи! Я знал! Верил! Не мог ты так просто сгореть! Не мог! А они твердили — кости в ящике!

Слезы, которых он не стеснялся, размазывались по моему плечу. Мой лучший ученик, державший на себе завод, людей и производство весь этот адский год, сломался. Предохранительный клапан сорвало, и груз ответственности, вины и траура свалился с его плеч.

Обняв его, я похлопал по вздрагивающей спине.

— Да, Андрей. Я здесь. Огнеупорный я, забыл?

Плотину прорвало. «Птенцы» — Федька, Гришка, мастера — хлынули следом, смыкая плотное кольцо. Хлопки по плечам, рукопожатия, робкие касания рукава — каждый хотел убедиться в материальности «призрака».

— Батюшка! Вернулся!

— А мы уж сиротами себя числили…

— Гляди, шрам тот же! И взгляд! Точно он!

Старый Митрич, остервенело тиранувший глаза грязным фартуком, бормотал:

— А я ведь чуял! Когда ты, Гришка, про клапан втолковывал… Думал, блажь, бес попутал. А оно вон как обернулось!

Леонтий Магницкий, тяжело опираясь на трость, поднялся с кресла. Дрожащими руками старик снял очки, протирая глаза платком.

— Чудо, — прошептал он. — Истинное чудо или величайшая мистификация. Впрочем, мне все равно, Петр Алексеевич. Важно, что голова эта снова на плечах.

Лишь Изабелла осталась на месте, намертво вцепившись в портьеру, словно та была единственной опорой в перевернувшемся мире. Ни криков, ни суеты — только беззвучные слезы, чертящие дорожки по бледным щекам. Женская интуиция, возможно, и шептала ей правду раньше, но зримое подтверждение выбило почву из-под ног. Наши взгляды встретились, и я коротко кивнул.

В стороне, у камина, сохранял невозмутимость только Анри Дюпре. Скрестив руки на груди, француз изучал меня с прищуром. Никакого восторга или слез — лишь понимание пополам с уязвленной гордостью.

Мягко отстранив все еще всхлипывающего Нартова, я подошел к Дюпре.

— Анри.

Усмешка тронула его губы.

— Так вот ты какой, Гришка, — протянул он по-русски, смакуя каждый слог. — А я ломал голову: откуда у русского мужика познания в гидравлике? Откуда академический почерк в чертежах? Откуда эта дьявольская наглость? Ночами не спал, размышляя, неужели в России каждый конюх лучший инженер. Bravo, mon ami. Провел как мальчишку.

— Прости, Анри, — ответил я без тени улыбки. — Обстоятельства вынудили. Пришлось.

— Допустим, — кивнул он. — Однако обидно. Я ведь учить тебя пытался! Растолковывал! А ты стоял, кивал как болванчик и, небось, потешался про себя?

— Восхищался. Твоим терпением и знаниями. Ты отличный инженер, Анри.

— А ты — гениальный актер, — парировал француз. — Впрочем, как инженер тоже ничего.

Его рука протянулась для пожатия.

— С возвращением, генерал. Рад, что вы не сгорели. С вами работать куда занятнее, чем с вашей тенью. Да и безопаснее, а то я начал верить в духов. А в Петербурге вся европейская свора ученых как вас ждала, — хмыкнул он.

Рукопожатие вышло крепким. Про умы-то я и забыл. Нужно будет их перевести сюда.

Меншиков, наблюдавший за сценой с видом режиссера после удачной премьеры, громко хлопнул в ладоши.

— Ну все, полно сырость разводить! Живой, здоровый — и слава Богу! Поплакали — и будя! У нас тут завод, а не богадельня!

Встретившись взглядом с Изабеллой, я увидел, как она вытерла слезы и улыбнулась. Слабо, но искренне.

Я — дома.