Инженер Петра Великого – 14

Глава 12

В личных покоях Петра в Летнем дворце огонь в камине уютно ворчал, переваривая толстое дубовое полено. Тени по углам стали мягче, бархатнее. На столе, среди карт и недопитых кубков, царил мужской беспорядок.

Петр сидел, развалившись в кресле, расстегнув ворот рубахи. Он вертел в пальцах пустую трубку, глядя на огонь.

— А помнишь, Алешка, — вдруг усмехнулся он, — как я рассказывал про случай в Голландии. Мы с Меншиковым чуть на верфи не подрались. Из-за гвоздей. Он кричит: «Медные надо, чтоб не ржавели!», а я ему: «Железные, дурья башка, они крепче!». Так и не решили, пока мастер не пришел и не дал обоим по шее.

Алексей, сидевший напротив, улыбнулся. Устало, но тепло.

— Помню, батюшка. Ты тогда еще сказал, что мастер прав, потому что у него молоток тяжелее.

Дверь тихонько скрипнула. На пороге возник денщик.

— Ваше Величество, — прошелестел он. — Донесение. Срочно. От Брюса. Велено передать немедля.

Петр встрепенулся.

— Яков? На ночь глядя? Ну, давай сюда. Этот просто так чернила переводить не станет.

Денщик положил на столик запечатанный конверт. Поклонился и вышел.

Петр сломал печать. Развернул плотную бумагу. Брюс писал своим характерным, бисерным почерком, где буквы напоминали алхимические символы.

Царь пробежал глазами текст. Уголок его рта дернулся, потом пополз вверх, перерастая в довольный, раскатистый смешок.

— Ай да Яков… — пробормотал он, шлепнув ладонью по колену. — Язва шотландская. Слушай, сын.

Он подвинул свечу поближе.

— «Государь, доношу с покорностью, что наш „покойный“ друг уже успел проявить хозяйскую хватку. Прибыв в свою вотчину, он обнаружил там некоторый беспорядок, учиненный господином Щегловым. Состоялся разговор, весьма короткий, но содержательный».

Петр хмыкнул, предвкушая развязку.

— «По свидетельствам очевидцев (а именно полковника Орлова, который хохотал так, что распугал ворон), Щеглов покидал усадьбу с прытью, которой позавидовал бы заяц. Он кричал, что видел как мертвецы восстали из ада и требуют отчета. Вид имел бледный, штаны — мокрые. Полагаю, теперь он либо сопьется, либо пострижется в монахи, дабы замолить грех общения с нечистой силой. В любом случае, воздух в Игнатовском стал чище».

Петр откинулся в кресле и расхохотался. Громко, от души и до слез.

— Ой не могу! — гремел он, вытирая глаза. — Штаны мокрые! Ай да Петруха! Даже с того света умудряется пинки раздавать!

Алексей тоже заулыбался. Сначала сдержанно, потом шире. Картина удирающего Щеглова, которого он сам по глупости пригрел, была слишком хороша.

— Выгнал… — протянул царевич. — Взашей выгнал. И ведь как сработал! Испугал до икоты.

— А ты как думал? — хмыкнул Петр. — Смирнов — он такой. С виду тих, схемами машет, формулы пишет. А если за живое задеть — зверь. Щеглову еще повезло, что легко отделался. Мог бы и в домне сгореть, «случайно». Поскользнулся, дескать, и сиганул.

Алексей покачал головой.

— Я ведь хотел его убрать, отец. Сам. Знал, что он ворует, знал, что вредит. Мне доносили. Я этого пса прикармливал, думал — будет мне тапки носить, а он, вишь, на хозяина гадить начал. Хотел вышвырнуть. Но руки не доходили. А Смирнов… он пришел и сделал. Без приказа. Просто взял метлу и вымел мусор.

— Да, — согласился Петр, наливая себе вина. — За то и ценю.

— Значит, он теперь хозяин? — спросил Алексей. — В Игнатовском?

— Хозяин, — кивнул Петр. — Теперь там порядок будет. Такой, что ни одна мышь не проскочит. Да и шутёху я ему придумал, но то — потом. А Щеглов… пусть бежит. Главное, чтоб под ногами не путался.

Они сидели и смеялись над Щегловым, над Европой. Этот смех смывал остатки напряжения, растворял обиды. Тень Смирнова, которая стояла между ними стала мостом.

Петр поднял кубок.

— Ну, за нашего инженера! Пусть правит своим Игнатовским. И пусть строит нам пушки. А мы уж найдем, куда их направить.

— Найдем, — эхом отозвался Алексей. — Обязательно найдем.

Петр налил вина в кубки.

— Эх, сын, — сказал он, пододвигая кубок Алексею. — Не хватало мне этого на чужбине.

Государь втянул ноздрями воздух. Алексей взял вино. Его руки больше не дрожали. Он сделал глоток, поморщился — вино было терпким.

— Знаешь, отец, — начал он, глядя на угли. — Я ведь когда депешу от Меншикова получил… про пожар… Я не поверил сначала. Думал, ошибка. Не может такой человек сгореть. Он же… он же как скала был. Непотопляемый.

Петр кивнул, глядя в свой кубок.

— Я тоже не верил, Алеша. Пока сам не увидел… пепелище. С вещами его.

— А потом, — продолжил царевич, и его голос стал глуше, — потом пришло другое. Пустота. Я ведь всегда думал, что я один. Ты — Государь, ты высоко, до тебя не дотянуться. Бояре — свора, только и ждут, как бы урвать кусок. А Смирнов… он был рядом. Как…

Он замялся, подбирая слово.

— Как старший, который не давит. Он учил меня не кланяться. Никому. Даже тебе. «Уважай, — говорил, — чти, но спину держи прямо. Ты не раб, а будущее. Если сам себя не уважишь, никто не уважит».

Алексей поднял глаза на отца.

— Ты учил меня править, отец. Быть жестким. Ломать, если надо. Это великая наука, без нее на троне не усидеть. Но он учил меня думать, видеть изнанку. Механику. «Не верь словам, — говорил. — Верь цифрам. Цифры не лгут. Если казна пуста, значит, кто-то ворует. Ищи, кому выгодно. А выгодно есть кому — всегда».

Петр хмыкнул.

— Золотые слова. Я этому полжизни учился, шишки набивал. А тебе он все на блюдечке преподнес.

— И когда я узнал, что он… погиб… — Алексей сжал кубок. — Я подумал: «Ну вот и все. Кончилась учеба. Теперь сам». Страшно было, батюшка. Ну, думал, сожрут меня эти волки боярские. Но потом вспомнил его слова: «Страх — это нормально. Главное — чтобы руки делали». И начал делать.

Царь посмотрел на сына с уважением.

— Сделал, Алеша. Хорошо сделал. Я горжусь.

— Но обида была, — признался Алексей. — Горькая. Думал: бросил он меня. Ушел, когда нужнее всего был. А когда увидел его живым…

Он покачал головой.

— Сначала убить хотел. Честно. За то, что заставил меня эту кашу расхлебывать одному. За то, что проверял меня, как щенка в проруби. А теперь думаю: может, так и надо было? Может, только так я и мог стать… тем, кем стал?

Петр тяжело вздохнул.

— Знаю, сын. Он и мне… как брат младший стал. Умный, вредный, вечно со своими чертежами лезет, спорит… Но свой. До мозга костей свой. Его «смерть» в Версале… я ведь тогда тоже чуть… Эх… Меншиков — друг, но он другой. С ним весело, с ним в огонь и в воду, спину он прикроет, да, как друг. А Петруха… он бы прикрыл, потому что надо. Потому что расчет такой — спасти Государя.

Царь встал, подошел к камину, поворошил угли кочергой.

— Я ведь тоже, когда узнал, что он жив… Сначала в ярость пришел. Обманул! Меня, царя, обманул! А потом понял: он ведь не себя спасал. Нас спасал. Тебя, меня, Россию. Он взял этот грех на себя — ложь, притворство, — чтобы мы чистыми остались. Чтобы мы могли с гордо поднятой головой ходить и требовать сатисфакции.

— Жертва, — тихо сказал Алексей.

— Именно. Он пожертвовал своим именем. Своей жизнью. Стал никем. Ради дела. Ради того, чтобы мы могли победить. Это, сын, поступок. Не каждый на такое пойдет. Меншиков бы точно не пошел, он славу любит, почести. А этот… Ему главное — чтобы машина ехала.

В комнате стало тихо.

— Это делает его еще ближе, — сказал Алексей задумчиво. — Но и страшнее.

— Страшнее? — переспросил Петр, обернувшись.

— Да. Человек, который способен на такое… который может вычеркнуть себя из жизни, сыграть свою смерть, обмануть всех ради цели… Такой человек опасен, батюшка. Он ради дела и в ад пойдет. И чертям там котлы переделает, чтобы жарче было. И нас туда затащит, если решит, что так нужно для Империи.

Петр усмехнулся.

— Затащит, — согласился он. — И мы пойдем. Потому что знаем: он дорогу проложил. Такой уж он человек. Инженер. У него в голове не душа, а чертеж. Но этот чертеж — правильный.

Император положил руку на плечо Наследника.

— Мы должны беречь его, Алеша. Таких больше не делают. Пока он с нами — мы непобедимы. Но и глаз с него спускать нельзя. А то он в своем рвении такую кашу заварит, что мы всей Европой не расхлебаем.

Алексей кивнул.

И в этот момент, глядя на сына, Петр понял, что династия спасена. У него есть наследник. Не мягкотелый мечтатель, а волк, который удержит стаю. И сделал это тот самый «призрак».

Огонь в камине потрескивал, отбрасывая уютные тени, но разговор свернул в иное русло.

— Скажи мне, сын, — Петр прищурился, глядя на Алексея поверх бокала. — А как ты допустил, что этот… хлыщ, Афанасий, в Игнатовском хозяйничал? Брюс пишет, он там дров наломал. Ты ведь Наместник. Неужто проглядел?

Алексей усмехнулся. Усмешка вышла кривой, невеселой.

— Не проглядел, отец.

— Знал? — брови царя поползли вверх. — И терпел? Почему?

Алексей отставил бокал, сцепил пальцы в замок.

— Потому что я знал, чей он.

Петр хмыкнул, качая головой.

— Ну, это не секрет. Нос картошкой, глаза бегают. Весь в папашу, только ростом не вышел. Данилыч мне еще год назад каялся, когда пристраивал его. «Племянник», говорит, «сирота казанская». А сам глаза прячет. Я вид сделал, что поверил, но породу-то меншиковскую никуда не денешь. Она, как шило из мешка, лезет.

Царь вздохнул.

— Это его тайна, Алешка. Все знают, но молчат. Алексашка грешил по молодости знатно, пока Дарью не встретил. Этот — плод любви с какой-то посадской девкой. Меншиков его стесняется, но и бросить не может. Кровь. Деньги шлет, места теплые ищет. Вот и пристроил под крыло, думал — там тихо, сытно, и на людях не маячит.

— Я тоже так думал, — тихо сказал Алексей. — Сначала.

Он поднялся, подошел к окну, глядя на заснеженный сад.

— Я ведь зачем его приблизил, отец? Я смотрел на тебя. И на Алексашку. Вы — как две руки одного тела. Он хитрит, интригует, зато верен тебе до гробовой доски. Ты знаешь все его грехи, но прощаешь. Потому что он — твоя опора. Твой цепной пес, который порвет любого за хозяина. А еще он тебя понимает без слов. С полувзгляда.

Алексей обернулся.

— Я хотел понять эту связь. Почему ты ему все прощаешь? И я хотел… хотел такого же. Своего Меншикова. Я думал: раз Щеглов — его кровь, значит, в нем есть та же искра. Та же хватка и преданность. Я думал, если пригрею щенка, дам ему власть, он станет моим верным псом. Будет служить мне так же, как Александр Данилович служит тебе.

В голосе царевича звучала горечь разочарования.

— Поставил на Игнатовское. Думал, он будет беречь наследство Смирнова, как свое. А он начал… Я получал доклады. Я хотел его убрать. Честно. Ждал твоего возвращения, чтобы сделать это аккуратно. Чтобы Меншиков не обиделся, что я его родню давлю.

Алексей сжал кулаки.

— Но Смирнов… поступил иначе. Он просто пришел, взял палку и выгнал пса из будки. Без оглядки на чины и родство.

Петр откинулся в кресле и расхохотался. Громко, от души.

— Вот видишь! — гремел он. — Кровь — не водица, но и не гарантия! Мы с Данилычем на одной соломе спали, когда у меня еще усов не было. Мы с ним пуд соли съели, под пулями ходили. Он самородок из грязи, он жизнь зубами выгрызал. А этот Щеглов — он на перинах вырос, на всем готовом. В нем от Данилыча только жадность да спесь, а таланта — ноль. Гнилой.

Царь вытер выступившие от смеха слезы.

— И хорошо, что Петруха его погнал. Спас нас от греха мараться. Представь: ты бы его арестовал, началось бы следствие… Меншиков бы взвился, пошли бы обиды, склоки. А если бы Щеглов завод запорол? Пришлось бы мне его казнить. А это удар по Алексашке. Смертельный удар. Он бы мне этого не простил в душе.

Петр стал серьезным.

— Смирнов решил проблему «по-семейному». Пришел призрак, напугал до икоты — и нет проблемы. И Алексашка смолчит. Он даже рад будет. Потому что понимает: лучше сын-изгнанник, живой и богатый (наворовал-то он знатно), чем сын-предатель на плахе, из-за которого вся семья под топор пойдет. Смирнов, по сути, услугу ему оказал.

Царь налил себе вина.

— Это тебе урок, сын. Людей не по крови выбирают, а по делу. Меншиков — это… стихия. Живая, опасная, нужная. Хитрость, хватка, нюх. С ним нельзя расслабляться, но без него скучно и трудно. А Смирнов — это сталь. Ум, честь, польза. Он не украдет, не продаст. Он лучший слуга Империи. Но он… он холодный. Он служит Делу, а не человеку.

— Как сейчас, — усмехнулся Алексей.

— Именно. Один строит и считает, другой снабжает и договаривается (и ворует понемногу), а мы с тобой — правим. Баланс, Алеша. Искусство управления — это умение запрячь в одну телегу коня и трепетную лань. Или, в нашем случае, инженера и вора. И следить, чтобы они телегу не разнесли.

Алексей кивнул.

— Я понял, отец. Я больше не буду искать «своего Меншикова» в его же отродье. Я буду работать с теми, кто есть.

— Вот и правильно. А Щеглова забудь. Собаке — собачья жизнь. Да и Брюс присмотрит за Щегловым, уверен. Пусть бежит пес. Главное, что завод цел. И Смирнов там. Теперь я спокоен.

— Я тоже, — признался Алексей. — Хоть и злюсь на него, но… с ним спокойнее. Знаешь, что за спиной стена.

Они помолчали, думая каждый о своем.

— Ладно, — Петр хлопнул ладонью по столу. — Хватит о грустном. Давай лучше о веселом. О том, как нашего инженера в графья производили. Вот где комедия была!

Петр потер руки, и его лицо расплылось в широкой, мальчишеской улыбке. Он налил себе еще вина, откинулся в кресле, наслаждаясь моментом. Алексей смотрел на него с любопытством.

— Это ж целая история, Алешка. Когда мы сидели, после пожара… Я ведь тогда думал, что он и вправду погиб. Смирнов. И решил я: не гоже ему простым бароном в могилу ложиться. Заслужил он большего. Хотел я ему титул дать. Графский. Посмертно. Чтоб первым русским графом стал, чтоб в историю вошел. Дань уважения, так сказать. Да и обещал я после победы над австрияками его, энтот титул.

Петр хмыкнул.

— Отписал я в Женеву. Гонца послал. Пишу Совету их: «Господа республиканцы, друг мой погиб, спасая Европу, вас тоже спасал. Хочу, чтоб вы его почтили. Даруйте ему титул Графа Женевского. А не дадите — обижусь. А я в гневе страшен, вы знаете».

— И что они? — спросил Алексей.

— А что они? Испугались, конечно. Они ж теперь под нашей рукой ходят, мы их от австрияка спасли. Поскрипели перьями, но согласились. Выписали патент. На имя Петра Смирнова. С печатями, с лентами, все честь по чести. Гонца обратно снарядили.

Царь сделал паузу, смакуя поворот сюжета.

— А тут — раз! И выясняется, что живой он. Что спектакль это был. Я, когда узнал, сначала в ярости был. Думал: «Ну, змей! Провел!». А потом вспомнил про патент.

— И что ты сделал?

— А я, Алешка, решил: раз он меня обманул, я его тоже проучу. Пусть помучается. Пишу второе письмо с новым приказом. Пусть делают еще одну бумагу! Не Смирнову титул давать, а… Небылицыну!

— Небылицыну? — переспросил Алексей, и в его глазах заплясали смешинки.

— Ну да! Это ж месть, Алешка. Раз он любит сказки рассказывать, де «погиб» он, пусть и фамилия будет под стать. Небыль. То, чего нет. Небыль! Вроде он есть, а вроде и нет его. И по-русски звучит, и для немцев — «фон Небылицын» — солидно. Григорий Иванович Небылицын. Дальний родственник, седьмая вода на киселе, выписанный из-за границы. Богатый, чудной, ученый.

Алексей не выдержал. Он фыркнул, пытаясь сдержать смех.

— Небылицын… — простонал он. — Ой, не могу… Батюшка, ну ты даешь! Это ж надо… Живого человека, инженера, генерала — в сказку превратить!

Он засмеялся.

— А герб? — спросил он сквозь слезы. — Герб ты ему какой дал?

— О! — Петр поднял палец. — Герб я сам рисовал, уже попозжа. Думал — на могилу. А вышло — на жизнь. Феникса я там изобразил. Птицу, что из огня восстает. Как наш Петруха из версальского пекла. И девиз: Ex Nihilo. Из ничего. Из пустоты, значит.

Теперь уже хохотали оба. Два Романовых сидели в ночном кабинете и смеялись над абсурдностью ситуации. Над тем, как они провели Европу и над тем, как мертвец стал графом.

— И теперь он — граф. Самый настоящий. — Продолжил Петр. — И барон Игнатовский в придачу. Я ему усадьбу в вечное владение отписал указом. Пусть строит свои машины. Пусть «Бурлаки» клепает. Теперь у него есть броня покрепче стальной — гербовая бумага.

Петр отсмеялся, вздохнул глубоко, полной грудью. Налил себе еще вина.

— Знаешь, Алеша… А ведь он нас помирил. Смирнов-то.

Алексей перестал смеяться, но улыбка осталась на его губах — мягкая, теплая.

— Помирил, — согласился он. — Даже своей «смертью» он нам послужил. Если бы не он… если бы не это… мы бы, может, так и не поговорили бы никогда. Так, по-душам. Я бы дулся в своем углу, ты бы злился… А так — встряхнул он нас. Показал, что мы можем потерять друг друга.

— И показал, что мы — семья, — добавил Петр. — Мы — кулак. Пока мы вместе, нас никто не сломает. Ни австрияк, ни швед, ни черт, ни Папа Римский.

Царь посмотрел на сына с любовью.

— Ты вырос, Алешка. Я горжусь тобой. Правда. Ты — мой сын. Моя кровь. И мой наследник.

— Спасибо, отец.

В комнате воцарилась тишина. За окном выла вьюга, заметая Петербург, но здесь, у камина, было тепло и надежно.

— Ну, граф так граф, — сказал Алексей, поднимаясь. — Посмотрим, как он теперь с нами разговаривать будет. Ваше Сиятельство… Надо будет ему при встрече руку подать. Как к должному, с новым-то титулом. Он заслужил.

— Подай, — кивнул Петр. — Иди спать, сын. Утром начнем строить новый мир с нашим «Небылициным».

Алексей вышел. Петр остался один, он смотрел на огонь и улыбался.