Инженер Петра Великого – 14

Глава 15

Ведомости по углю требовали внимания, однако распахнувшаяся без стука дверь прервала работу. На пороге возвышался Борис Морозов.

Привычной степенности и купеческого поклона, изображающего смирение перед вельможей, сегодня не наблюдалось. Гость вошел хозяином: прямая спина, руки уперты в бока, тяжелый немигающий взгляд буравит из-под густых бровей. Подобострастие испарилось без следа.

Растерянность накрыла мгновенно. Куда подевался осторожный партнер, с которым мы часами обсуждали рудные поставки? Вместо коммерсанта передо мной нависал патриарх. Глава клана, чья власть, пусть и отсутствующая в Табели о рангах, давила чугунной плитой.

Строгий кафтан темного сукна, подпоясанный шелковым кушаком, подчеркивал его стать. Седая окладистая борода покоилась на груди, а пальцы нервно сминали шапку.

— Здравствуй, Петр Алексеевич, — пророкотал он басом. — Или как тебя теперь величать? Ваше Сиятельство?

Холод в его голосе мог бы заморозить Неву посреди июля.

— Здравствуй, Борис Игнатьевич. Проходи, садись. Для тебя статус мой прежний.

Приглашение Морозов проигнорировал. Подойдя к столу вплотную, он навис надо мной.

— Смирнов… — прищурился старик. — Ведешь себя, словно вертопрах безродный.

— Это в чем же?

— В отношении к дочери моей, Аннушке, — голос его повысился, звенел металлом. — Позоришь девку. Она за тобой и в огонь, и в воду, в Париж умчалась, карету по всей Европе ловила. Вся Москва уже языки стерла обсуждать.

Я отложил перо, собираясь с мыслями.

— Борис…

— Молчи! — рявкнул он. — Ты теперь генерал, граф, персона важная. Мы — люди торговые, маленькие. Однако и нас голыми руками не возьмешь. Девичья честь — товар хрупкий, порче поддается мгновенно. Обещал жениться? Слово давал? Дочь всё поведала. Сам же в игры титулованные играешь: то помираешь, то воскресаешь. Анна же при тебе в статусе приживалки состоит. Без венца.

Шапка с силой ударилась о его колено.

— Срам! Война была, понимаю. Дело государево, не до свадеб. Тем не менее, баталии стихли. Ты жив, здоров, при чинах. Венчания же нет.

Удивление сдержать не удалось. Расчетливый делец, взвешивающий каждый грош, исчез. Его место занял отец, готовый перегрызть глотку любому за своего ребенка. Даже мне.

— От слов своих не отказываюсь, — твердо произнес я. — Женюсь. Анна в курсе. Мы обсуждали.

— Обсуждали… — передразнил он. — Языкастые вы все. Мне же дело нужно. Слушай мой сказ, Петр Алексеевич. Терпение лопнуло. Либо ведешь ее к алтарю, по чести и совести…

Глаза его сузились, превратившись в две щели бойницы.

— … либо я забираю Анну домой. В Москву.

Ультиматум прозвучал глухо, как удар молота. Блефом здесь и не пахло. Старик защищал свою кровь, вызывая невольное уважение.

— Согласен, — кивнул я. — Хоть завтра.

Лицо Морозова немного смягчилось, хотя подозрительность во взгляде осталась.

— Завтра нельзя. Подготовка требуется. Тянуть, впрочем, тоже не позволю. Венчаться станем тихо. Лишний шум ни к чему. Обряд проведем по-нашему, по-старому, пусть ты и никонианин с возом грехов. Все будет чин по чину, в домовой церкви.

— Как скажешь, батюшка. Я в традициях слаб. Поможешь с организацией?

От обращения «батюшка» старик хекнул, удивленно вскинув брови.

— Слаб? Русский же человек.

— Русский, — подтвердил я. — Жизнь только витиеватая выдалась. Свадебным обрядам не обучен.

Морозов хмыкнул, покачав головой.

— Эх, барин… Механизмы сложные ладишь, а как девку под венец вести — наука нехитрая, да тебе неведомая. Помогу, куда деваться. Свои люди, чай.

Кресло скрипнуло под его весом. Воздух в кабинете, минуту назад наэлектризованный до предела, начал разряжаться. Партнер вернулся, отодвинув отца на второй план.

— Эх, зятек, — усмехнулся он в бороду. — Староверы — народ памятливый. Добро не забываем.

Взгляд его скользнул по кабинету, заваленному чертежами «Шквалов» и ракет.

— Гляжу на твои бумаги… — протянул он задумчиво. — Пружины, порох. Не к добру сие. Война на пороге?

Внутри все сжалось. Военные планы — тайна за семью печатями.

— Мы люди мирные, Борис Игнатьевич.

— Ну-ну, — хитрый прищур вернулся. — Мирные… Заказы только больно грозные.

Он подался вперед, понижая голос до заговорщицкого шепота.

— Полагаешь, мы лишь иконы пишем да лбом пол бьем? В Тульской слободе два оружейных завода дымят. Подставные лица управляют, казенный нос туда не суется. Мастера там толковые. Пружины совьют вечные. Да и в Москве литейка имеется. Пушки, колокола — всё льем. Твоих же учеников переманили рублем длинным, зато результат того стоит.

Информация ошеломляла. О силе староверов слухи ходили, однако масштаб оставался за кадром. Теневая индустрия, скрытая от глаз государства, работала мощно и эффективно.

— Поможешь? — вырвалось у меня.

— Помогу. Коли зятем станешь. Выгода нам прямая: с тебя заказы, с нас — работа. Опять же, защита твоя пригодится.

— Защиту гарантирую.

— Вот и ладно.

Морозов поднялся, расправляя кафтан.

— Пойду Анну обрадую. Зятек созрел. Готовься, Петр Алексеевич. Свадьба — механизм тонкий, посложнее литья пушечного будет. Подход особый требуется.

Дверь плотно закрылась, отсекая меня от внешнего мира.

Предстоящая женитьба грела душу, однако война ждать не собиралась.

В конторке, погребенной под ворохом металлической стружки и образцов руды, меня поджидал Андрей Нартов. Вид механика ясно давал понять: человек не спал неделю, однако на чистом энтузиазме протянет еще месяц.

— Петр Алексеевич! — он подскочил, стоило мне переступить порог. — Расчеты готовы… Запуск второй смены на вальцах позволит…

— Притормози, Андрей.

Тубус с чертежами глухо стукнул о столешницу.

— Сначала взгляни сюда.

Ватман развернулся с приятным шелестом, открывая финальную версию «Змея Горыныча». Схема поточной линии занимала добрую половину листа.

Нартов навис над столом, пожирая взглядом чертеж. Губы его беззвучно шевелились, перемалывая цифры.

— Сто корпусов в смену… — прошелестел его голос. — Шестьсот в неделю… Петр Алексеевич, масштабы пугают! Даже со «Шквалами» поток был скромнее. Откуда взять столько рук?

— Руки найдутся, — заверил я. — Царевич Алексей слово дал. Триста мастеровых: кузнецы, слесари. Золото — лучший мотиватор.

— А станки? Вальцы, прессы?

— Соберем. Вода в реке есть, колеса вертятся. Упор делаем на организацию. Принцип конвейера тебе знаком: один гнет, другой варит, третий клепает. Творчество отставить, нужен только ритм. Четкий, как в хронометре.

Нартов выпрямился, расправляя плечи. В глазах загорелся азарт, который я так ценил в нем, — азарт перед невозможной задачей.

— Ритм… — эхом отозвался он. — Как сердцебиение. Сделаем! Черт побери, сделаем! Я уже прикидываю расстановку. Третий цех подойдет идеально, если снести старые горны.

— Отлично. Теперь к текущим сводкам. Каков статус «Шквалов»?

— Стабильный, — отрапортовал Андрей. — Литейный двор норму держит. Пружины, стволы — всё по графику. Складских запасов хватит на квартал интенсивных боев.

— Добро. «Катрины»?

— Без сбоев. Верфи на Охте гудят, ткань пропитана, генераторы водорода работают. Дюпре контролирует процесс.

— Хорошо. А теперь… — я задержал на нем тяжелый взгляд. — Самая больная мозоль. «Лешие».

Лицо Нартова окаменело. Он отвел взгляд, начав нервно вращать карандаш в пальцах.

— Вы оказались правы, Петр Алексеевич, — голос его звучал глухо. — Попытки были. Честные. Надеялся найти решение, утереть нос учителю.

Экспериментальный цех встретил нас гулким полумраком, в котором затаился «Леший». Наша давняя мечта, гусеничный тягач, напоминала стального жука-переростка. Вместо привычных колес корпус опирался на широкую ленту траков, превращая машину в подобие доисторического ящера. Грозная наружность, к сожалению, скрывала фатальную уязвимость.

Сапог Нартова со звоном врезался в гусеницу. В этом ударе сквозила чистая ненависть.

— Траки, — выдохнул он. — Литье подводит. Лопаются, стоит выйти на камни или мерзлую землю. Соединительные пальцы вылетают от вибрации, словно семечки. Закалка, отпуск, изменение формы — всё тщетно. Металл сопротивляется, технологии пока не доросли.

Присев на корточки, я провел рукой по холодному металлу. Грубое литье, поры, раковины. Конструкция слишком сложна, количество сочленений зашкаливает.

— Сколько единиц в наличии?

— Тридцать готовых. Десять зависли на сборке. Линию я остановил неделю назад, осознав, что гоню брак.

Он посмотрел на меня, ожидая разноса.

— Виноват, Петр Алексеевич. Ресурсы сожжены. Время потрачено. А итог…

— Извинения излишни, — я поднялся, отряхивая колени. — Отрицательный результат в науке ценится не меньше. Гипотеза проверена, пределы возможностей нащупаны. Это опыт, Андрей. Бесценный.

Моя ладонь легла ему на плечо.

— Решение следующее. Проект «Леший» замораживаем. Десяток недостроенных — пустить на запчасти. Тридцать готовых переходят в твое полное распоряжение.

— В мое? — брови механика поползли вверх.

— Именно. Забирай. Мучай их, ломай, ищи выход. Пусть это будет твоя личная лаборатория. Ищи сплав, подбирай форму зуба. Условие одно: заниматься этим в свободное от «Горынычей» время. И без ущерба основному плану.

— А применение в бою?

— В бой пойдут колесные «Бурлаки». Конструкция проще, зато надежность выше. Твои же тридцать монстров сведем в отдельную гвардейскую роту прорыва. На коротких дистанциях, чтоб врага пугать видом и грохотом, они сгодятся. Однако стратегическую ставку на них делать рано.

Нартов кивнул. Безнадежность в глазах уступила место расчету. Мечту я не уничтожил — лишь перевел в режим ожидания.

— Спасибо, — серьезно произнес он. — Решение будет найдено. Слово даю.

— Ищи. Тем временем все силы бросаем на ракеты. Это наш главный козырь.

Мы вышли во двор. Нартов, не теряя ни секунды, умчался раздавать указания, я же задержался, наблюдая за дымящими трубами.

Завод жил. Маховик военной машины набирал обороты.

Верхушки елей окрасились багровым, тревожным светом заходящего солнца. Устроившись на поваленном стволе сосны у самой кромки, я неспешно набивал трубку. Речной лед, подточенный снизу оттепелью, потемнел и стал ноздреватым, а шум воды на перекатах почти заглушал далекий ритмичный гул завода.

Тишину нарушил стук копыт, раздавшийся неожиданно близко. Обернувшись, я увидел, как из-за ивовых кустов вынырнул всадник. Одинокий, без свиты и охраны. Вороной жеребец нес седока в простом походном плаще, наброшенном поверх мундира.

Алексей.

Спешившись, он бросил поводья — обученный конь замер, лишь фыркая и выпуская пар. Царевич приблизился. Грязь на сапогах, осунувшееся лицо, глубокие тени под глазами — всё выдавало крайнюю степень утомления.

— Здравствуй, Петр Алексеевич, — тихо произнес он.

— Здравствуй, Алексей. Присаживайся. В ногах правды нет.

Подвинувшись, я освободил место на бревне. Он опустился рядом, с наслаждением вытянул ноги, хрустнув суставами. Мы сидели плечом к плечу, словно вернулись в те времена, когда я учил его отличать ядро от картечи. Однако теперь рядом со мной сидел Наместник, а я оставался графом-призраком.

— Тихо тут, — заметил он, глядя на воду. — Благодать. Столица же полна шума, гама и стука топоров. Голова идет кругом. Каждый лезет с бумагами, каждый чего-то требует.

— Организм требует передышки, — парировал я. — Загонишь себя. Даже лошади нужен отдых.

— Некогда отдыхать. Война на пороге, сроки горят.

Помолчав, подбирая слова, он поднял прутик и начал чертить узоры на снегу.

— Отец дал добро. На поход. На всё. Сказал: «Веди. Я прикрою».

— Отличная новость. Значит, доверие к тебе полное.

— Верит… — Алексей горько усмехнулся. — А вот я…

Он осекся.

— Дрейфишь? — спросил я прямо.

Царевич резко повернулся. Привычные холод и уверенность в его взгляде уступили место растерянности. Перед неизвестностью пасует любой, и даже Наместник здесь не исключение.

— Боюсь, Петр Алексеевич. Швед или австрияк меня не пугают. Ужас внушает… масштаб.

Его рука обвела горизонт.

— Преображенские потешные бои остались в детстве. Локальные стычки — тоже. Грядет лавина. Я запускаю механизм, который перемелет пол-Европы. Десятки тысяч людей, города, крепости, обозы. Глядя на карту, я вижу, как она оживает. Эти стрелки — вены, по которым пульсирует кровь. Ошибка, малейший просчет — и эта кровь будет на мне.

Моя ладонь легла ему на плечо.

— Нормальная реакция. Бесстрашие — удел дураков. Страх работает как предохранитель, удерживая от глупостей. Не бойся ты, я бы сам нажал на тормоз.

— Однако как с этим жить? Ночами просыпаюсь в холодном поту. Кажется, упущено что-то важное. Пороха не хватит, мосты рухнут, армия встанет посреди степи и сгинет.

— Забудь о карте, — жестко оборвал я его. — Смотри под ноги. Масштаб пугать не должен. Бойся мелочей.

— Мелочей? — брови Алексея поползли вверх.

— Именно. Война состоит не из красивых стрелок и гениальных маневров. Война — это сапоги.

— Сапоги?

— Безусловно. Плохие сапоги сотрут солдату ноги. Стертые ноги не позволят дойти до позиции. Полк не выйдет на рубеж, фланг окажется открыт, и армия погибнет.

Я начал загибать пальцы, перечисляя:

— Война — это хлеб, плесневеющий в обозе из-за экономии интенданта на муке. Это колесо, ломающееся на переправе из-за халтуры кузнеца. Это отсыревший фитиль. Передвигать полки, словно фигуры на доске — удел полевых командиров. Твоя же миссия, Наместник, иная: обеспечить солдата кашей в котелке, сухими портянками и смазанным мушкетом. Стратегию оставь генералам. И «Бурлакам».

Алексей слушал, и лицо его разглаживалось. Простые, приземленные вещи возвращали его с небес на землю. Ужас перед абстрактной «лавиной» отступал под натиском конкретных задач.

— Снабжение, — пробормотал он. — Ты всегда твердил об этом.

— Логистика, — поправил я. — Это кровеносная система армии. Закупорка сосудов ведет к смерти организма. Забудь о славе, Алеша. Думай о гвоздях. Помнишь присказку? «Не было гвоздя — подкова пропала…»

— «…Враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя», — закончил он, медленно кивая. — Гвозди… Да. Это понятно. Это в моих силах. Проверить интендантов, пересчитать подковы. Обычная работа.

Напряжение покинуло его плечи. Передо мной снова сидел тот парень, с которым мы пили чай в мастерской, склонившись над чертежами.

— Знаешь, — произнес он вдруг, глядя на закат. — Я скучал по этому. По нашим разговорам. Во дворце все чего-то хотят: льстят, врут, плетут интриги, норовят урвать кусок. Здесь же… здесь всё просто. Здесь правда.

— Правда всегда проста, — ответил я, выбивая трубку о каблук. — И груба. Как это бревно.

Мы помолчали. С заходом солнца воздух наполнился сыростью и холодом. Небо налилось темно-синим, зажглась первая звезда.

Алексей поежился, однако вставать не спешил. Перчатки в его руках подверглись настоящей пытке: он снимал их, надевал, снова снимал. Нервозность нарастала. Разговор о войне оказался лишь прелюдией. Наместник приехал не только за стратегическим советом. Его грызло нечто иное, куда более жгучее, чем страх перед битвой.

Вздох получился глубоким, прерывистым.

— Петр Алексеевич… — начал он глухо, избегая моего взгляда. — Имеется еще одно дело. Личное.

Мышцы непроизвольно напряглись.

— Какое?

Он замолчал, гипнотизируя темную воду, бегущую подо льдом.

— Ты знаешь отца лучше всех. Знаешь его реакцию… на сюрпризы.

— Смотря какие сюрпризы, — осторожно заметил я. — Сожженное Адмиралтейство — это одно.

— Нет, — кривая усмешка исказила его губы. — Адмиралтейство цело. Тут другое. Тут… сердце.

Холодок пробежал по спине. Дела сердечные… У Романовых этот орган вечно доставляет неприятности.

Дорогие лосиные перчатки жалобно скрипели в руках Алексея, подвергаясь безжалостной пытке. Взгляд царевича блуждал по темной воде Ижоры, игнорируя собеседника; там, в проталинах, уже дрожали отражения первых звезд.

— Петр Алексеевич… — шелестящий голос нарушил тишину. — Подход к отцу тебе известен лучше прочих. Ты чувствуешь его струны, понимая момент для давления или молчания. Твой авторитет для него непререкаем.

Вступление насторожило. Подобные преамбулы обычно предвещают беду, способную перечеркнуть любые военные планы.

— Что стряслось, Алеша? Казну обчистил?

Он отрицательно покачал головой.

— Хуже.

— Хуже? — усмешка вышла кривой.

— Жениться хочу, — выдохнул он.

Облегчение накатило волной.

— Жениться? Слава богу. Кровь играет, возраст подходящий. Самое время.

— На Изабелле, — добавил он, сверля меня взглядом.

Удивления новость не вызвала. Взгляды, бросаемые им на девушку, и ее сегодняшние слова давно сложились в единую картину.

— Выбор достойный, — кивнул я. — Умна, красива, верна. Понимание между вами полное.

Алексей моргнул, сбитый с толку. Ожидаемая отповедь о мезальянсе и недопустимости брака наследника с приживалкой так и не прозвучала.

— Ты… не против? — растерянность в его голосе была почти детской.

— С какой стати мне возражать? Я тебе не отец, Алеша, а учитель. Влияние ее на тебя благотворно: ты стал спокойнее, сильнее. Надежный тыл для правителя — фундамент успеха. Дома должны ждать, оставив интриги за порогом.

— Однако отец… — кулаки царевича сжались. — Государь все решил.

— Что именно?

— Невеста найдена. Принцесса Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская. Письма отправлены, сватовство в разгаре. Цель — укрепление связей с Европой через династический брак.

Глухое раздражение вскипело мгновенно. Снова Европа, снова пресловутые «связи». Страницы учебника истории пронеслись перед мысленным взором. Шарлотта — несчастная женщина, обреченная умереть родами и оставить после себя хилого потомка. Петра II. Смерть подростка оборвет мужскую линию Романовых, открыв ворота в эпоху бесконечных переворотов, немецкого засилья и вырождения. Гемофилия через двести лет станет финальным аккордом этой генетической лотереи.

Система династических браков напоминала бомбу замедленного действия. Импорт чужой генетики, болезней и интересов вместо опоры на своих, здоровых женщин, рожающих богатырей, казался верхом глупости. Поиск худосочных принцесс с громкими титулами нужно прекращать.

— К черту Шарлотту, — тихо произнес я.

Алексей вздрогнул.

— Что?

— К черту, говорю. Немецкая принцесса нам без надобности. России требуется здоровая русская царица. Ну, или почти русская. Изабелла веру приняла?

— Давно. Еще по пути в Россию.

— Отлично.

— Но отец… — Алексей начал нервно мерить шагами берег. — Понимания не будет. Аргументы известны: политика, союз, престиж. Мой отказ вызовет скандал, оскорбив дом Брауншвейгов.

— Плевать на Брауншвейгов, — отрезал я. — Мы — Империя, диктующая условия. Дружбу, при необходимости, купим золотом или пушками. Торговать тобой, словно племенным жеребцом, государству не к лицу.

— Он убьет меня, — прошептал Алексей. — Или ее. Сошлет в монастырь. Гнев его тебе известен.

— Известен.

— Посмей он тронуть ее… — голос царевича налился свинцом. — Только посмей… Бунта не будет. Полки я не подниму. Я просто уйду.

— Куда?

— В монастырь. Добровольно. Отрекусь от престола. Пусть ищет иного наследника, сажает на трон Меншикова или ждет сына от Екатерины. Я умываю руки. Трон без нее мне не нужен.

Шутки кончились. Передо мной стоял не влюбленный юнец, бьющийся в истерике, а мужчина, принявший решение. Готовность пожертвовать властью ради женщины читалась в каждом его жесте, вызывая невольное уважение.

— Монастырь отставить, — твердо сказал я. — Ты нужен России. Изабелла тоже.

— Тогда помоги, — он схватил меня за руку. — Разговор с ним по силам только тебе. В гневе он слышит лишь твой голос. Объясни, докажи, найди аргументы. О любви молчи — не поймет. Дави на выгоду, на пользу. Это твой конек.

Вздох вырвался сам собой. Задача по сложности превосходила расчет траектории ракеты. Переубедить Петра, вбившего себе в голову очередную идею, сродни попытке остановить «Бурлак» на полном ходу.

Тем не менее, попробовать стоило. Не ради их любви, но ради будущего. Трон должны занимать нормальные люди, избежавшие участи жертв инцеста европейских дворов.

— Хорошо. Разговор состоится.

— Когда?

— Скоро. Требуется подготовка, поиск момента. С тебя же, Алеша, одно обещание.

— Какое?

— Никаких резких движений. Дерзость отцу запрещена. Угрозы отречением придержи до моего сигнала. Будь идеальным сыном: покорным, исполнительным. Пусть видит в тебе опору, кремень. Мне будет легче доказать, что вместо фарфоровой куклы, нюхающей соли, тебе требуется соратница, способная подавать патроны.

Алексей выпрямился, расправляя плечи.

— Я буду кремнем. Обещаю.

Вскочив в седло, он бросил на прощание:

— Спасибо, учитель. Я знал, что понимание найду здесь.

Шпоры вонзились в бока коня, и всадник растворился в темноте.

Оставшись один на берегу, я слушал, как ветер шумит в ветвях.

Ну что, граф Небылицын, получай новую задачку. Генетика и геополитика в одном флаконе. Я когда-нибудь доберусь до проекта поезда?