Инженер Петра Великого – 14

Глава 19

Сквозь плотный бархат штор в покои наследника просачивался серый свет, придавая лицам присутствующих землистый оттенок. На высокой перине, укрытый стеганым одеялом, Алексей напоминал восковую фигуру: кожа белее полотна, под глазами — угольные тени. Грудная клетка вздымалась с пугающим свистом, превращая каждый вдох в битву за кислород. Чудовищная кинетическая энергия пули, погашенная книгой, все же сделала свое дело: вероятная трещина в грудине превращала малейшее движение в изощренную пытку.

Рядом, несгибаемая, словно часовой на посту, дежурила Изабелла. Покрасневшие от бессонницы глаза контрастировали с идеально прямой спиной. Меняя компрессы и подавая воду, она жестко оттесняла охающих лекарей с их пиявками и ланцетами. Даже Меншиков, заглянув утром, спасовал перед её тихим, но непререкаемым авторитетом.

У изножья кровати собрался «малый совет»: Петр, я, Данилыч и Ушаков.

Царь постарел за одну ночь на десятилетие. Ссутулившись и побелев костяшками пальцев на рукояти дубинки, он сверлил сына взглядом, полным такой черной тоски, что по моей спине пробежал холодок. Только вернув наследника, он едва не лишился его вновь.

— Андрей Иванович, — глухой голос Петра нарушил тишину. — Докладывай.

Шагнув вперед, Ушаков обозначил поклон. Несмотря на бессонную ночь в казематах и вчерашний, пропитанный железом и сыростью мундир, начальник Тайной канцелярии выглядел пугающе свежим.

— Дышит, Государь. Пока.

— Как звать?

— Поручик Муромцев. Худородный дворянин, три года в полку. Служебная характеристика безупречная: хмельного в рот не берет, карты обходит стороной. Тихий.

— Зачем? Кто надоумил? Откуда деньги?

Ушаков отрицательно качнул головой.

— Хранит молчание, Ваше Величество.

— Плохо старались! — рык Петра заставил раненого поморщиться. — Жалели, значит! Вывернуть наизнанку! Пусть имя матери забудет, лишь бы назвал того, кто приказал!

— Жалость нам неведома, Государь, — ровным тоном парировал Ушаков. — Мастера у меня высшей пробы. Иной бы на первом вывихе соловьем залился. Этот же… терпит. Инако. Фанатик впадает в экстаз от боли, этот же сохраняет рассудок, осознавая свою участь.

— Какую участь?

— Ищет смерти, Петр Алексеевич. Намеренно провоцирует палача на смертельный удар. Им движет ужас, только источник этого страха находится за пределами наших казематов.

— Кого же он боится?

— Того, кто приказал убить Наследника. Пьяный угар или обида за стриженую бороду выглядят иначе. Здесь мы видим работу. Идя на убийство, он заранее списал себя в расход.

Тихий стон сорвался с губ Алексея. Изабелла мгновенно сменила влажную ткань на его лбу.

— Отец… — свистящий шепот едва долетел до нас.

Мы синхронно подались вперед.

— Оставь… — выдавил царевич. — Сохрани ему жизнь.

— Алешка, ты в бреду? — Петр метнулся к изголовью. — Он же тебя…

— Знаю. Он — ниточка. Оборвешь — упустишь клубок.

Скрученный приступом кашля, Алексей переждал спазм, гримасничая от боли. Вчера, после покушения он лучше выглядел.

— Молчание… подтверждает… наличие силы. За его спиной стоит нечто большее. Не боярский заговор. Сеть.

Взгляд царевича сфокусировался на Ушакове.

— Андрей Иванович… убери заплечных дел мастеров. Оставь его. В тишине. В темноте. Голодовка. Лишение сна. Физическое воздействие прекратить. Пусть решит, что мы… потеряли интерес. Или узнали всё.

Взор Алексея переместился на меня.

— Ты… найди источник оружия. Пистолет. Чужой. Слишком… совершенный механизм.

— Найду, Алеша, — твердо пообещал я.

— Ищите, — прошептал он, смежая веки. — Ищите крысу. Она дышит нам в затылок.

Петр, тяжело дыша, навис над сыном, затем резко развернулся к главному дознавателю.

— Слышал Наместника? Палачей — вон. Сдохнет Муромцев сам — ляжешь рядом. Головой отвечаешь.

— Будет исполнено, Государь.

— И последнее. — Царский взгляд полоснул по нам, словно бритва. — С сего момента доверие отменяется. Охрану утроить. О любой мелочи — немедленный доклад. В собственном доме приходится держать круговую оборону.

Алексей приподнялся на локтях. Каждый вдох отдавался под ребрами тяжелым молотом, однако умирать наследник явно не планировал. Книга, принявшая на себя кинетический удар, спасла жизнь, обменяв ее на обширную гематому фиолетового цвета. Кости, похоже, уцелели, возможна есть трещина. А вот душевное равновесие царевича хромало. В нем клокотала ярость на всю эту решетчатую охрану.

— Бумагу, — потребовал он сиплым голосом. — И писаря.

Изабелла мгновенно подала письменные принадлежности, но перо в дрожащих пальцах плясало. Отбросив попытки писать, Алексей вперил взгляд в отца, меряющего шагами комнату.

— Государь. Сегодня нам пронесли пистолет, завтра подкатят бочку с порохом.

Петр замер на полушаге.

— Ушаков занимается, — буркнул он, не глядя на сына. — Указ вчерашний помнишь? Тайная канцелярия главная метла. Пусть выметают сор.

Андрей Иванович, тенью застывший у двери, обозначил поклон.

— Посты расставлены, Ваше Величество. Проверяем каждого, кто был в зале. Однако… — он на секунду замялся, подбирая слова. — Дворянское сословие обидчиво. Обыск офицера граничит с оскорблением чести. Хотя вчерашний казус доказал: мундир гарантий не дает. Стрелок по документам и форме числился своим.

— Документы — отрезал Алексей, пытаясь устроиться поудобнее и морщась от боли. — Либо куплены, либо украдены. Нужно нечто, не имеющее цены. То, что нельзя подделать. Внешность? Грим, парик, накладные усы… Взгляните на Петра Алексеевича.

Кивок в мою сторону был красноречивее слов. Мой маскарад под «Гришку» служил живым доказательством ненадежности визуального контроля.

— Требуется печать, — продолжал наследник. — Неотчуждаемая. Чтобы человек носил её с собой, но передать другому не мог.

Задача казалась неразрешимой.

Подойдя к камину, я подцепил кочергой остывающие угли, намеренно пачкая пальцы в жирной, черной саже.

— Идентификатор существует, — негромко произнес я, отряхивая ладони.

Взгляды присутствующих скрестились на мне. Граф Небылицын лезет с инновациями.

— Какой? — Петр нахмурился. — Клеймо?

— Зачем же клеймо, Государь? Это для каторжан. Для государевых людей найдется метод поизящнее.

Выбрав на столе чистый лист, я жестом подозвал начальника Тайной канцелярии.

— Андрей Иванович, прошу.

Стоило Ушакову приблизиться, я с нажимом прокатил подушечку испачканного пальца по белой бумаге, оставляя жирный, контрастный оттиск. Витиеватый лабиринт из линий, петель и дуг четко проступил на листе.

— Грязь разводишь? — брезгливо скривился Меншиков. — Эка невидаль.

— Не грязь, Александр Данилович. Видите узор? Он уникален.

Взяв со стола лупу, через которую Алексей любил изучать карты, я протянул ее Ушакову.

— Взгляните.

Глава сыска прищурился, вглядываясь через увеличительное стекло.

— Линии… — пробормотал он, завороженный сложностью рисунка. — Словно годовые кольца древесины. Или речное русло.

— Именно. И эта карта неизменна. От рождения до могилы. Даже если срезать кожу, узор восстановится в прежнем виде. Двух одинаковых людей не существует. Проверено.

Подошедший Петр тоже заглянул в окуляр.

— Ишь ты… Мудрено. Выходит, Господь каждого своей меткой снабдил?

— Выходит так.

Выпрямившись, я обвел присутствующих взглядом.

— Лицо меняется. Голос подделывается. Почерк копируется. Но этот узор — абсолют. Если у нас будет лежать такой листок с оттиском поручика Иванова, ни один лазутчик в его мундире проверку не пройдет. Приложил палец — рисунок не совпал. В кандалы.

Ушаков медленно опустил лупу. В его бесцветных глазах, привыкших распознавать ложь, разгорался огонек. Он увидел в грязном пятне совершенный инструмент селекции.

— След перста… — проговорил он задумчиво, взвешивая идею. — Это… это сильно, Петр Алексеевич. Надежнее сургуча.

— Но грязно, — поморщился царь. — Представляешь: генерал с докладом, а я ему: «Палец в сажу сунь!» Обидятся. Решат, что как воров метим.

— Тотальный контроль и не нужен, — парировал я. — Только для «особой зоны». Доступ в ваш кабинет, Государь. Арсенал. Секретная почта. Это цена безопасности. Умный офицер поймет: лучше грязный палец, чем пуля в сердце императора.

С кровати донесся голос Алексея:

— Пусть делают. Плевать на обиды. Если это поможет выявить крысу и не пустить новую — пусть хоть в дегте купаются. Андрей Иванович, бери на вооружение. Заводи реестр. Гвардия, дьяки, канцелярия — снять оттиски у всех. Отказников — вон со службы.

— Слушаюсь, Ваше Высочество. — Ушаков повернулся ко мне. — Научите моих людей? Чтобы четко выходило, и как различать эти… вензеля?

— Обучу, — кивнул я. — Система классификации простая. Дуги, петли, завихрения. Покажу.

Так, на двести лет опережая график, в России рождалась дактилоскопия. Не в прокуренных кабинетах Скотланд-Ярда, а в пропахшей лекарствами спальне раненого царевича. Еще одна шестеренка в механизме, призванном переломить хребет старому миру.

Ушаков аккуратно, словно величайшую драгоценность, свернул листок с моим отпечатком и спрятал в карман. Я знал: этот бульдог не разожмет челюсти, пока не соберет коллекцию пальцев всей гвардии. И это было кстати. Враг хитер, нам требовались асимметричные ответы.

— А с этим… с пистолетом что? — Петр кивнул на лежащее на столе оружие стрелка. — Чей ствол?

Оружие легло в руку привычной тяжестью. Длинноствольный, с серебряной насечкой — красивая игрушка, несущая смерть. Поднеся пистолет к свету, я взвел курок. Механизм отозвался мягким, маслянистым щелчком, свидетельствующим об идеальной подгонке деталей.

— Происхождение не наше, — вердикт вырвался сам собой.

— Англия? — прищурился Меншиков.

— Исключено. Островная работа грубее. А здесь…

Ноготь скользнул по зеркальной поверхности замка. Полировка безупречна, и выполнена она отнюдь не руками подмастерья.

— Станочная обработка, — пробормотал я. — Прецизионная точность.

Встретившись взглядом с Петром, я озвучил догадку:

— Нужно забрать это в мастерскую. Разобрать до винтика. Провести спектральный… тьфу, проверить металл. Есть подозрение.

— Какое?

— Что этот пистолет — родня нашим «Шквалам». Уж больно сталь…

Если гипотеза верна, ситуация хуже, чем мы предполагали. Речь не о наемнике с заграничным штуцером. Это технологическое предательство. Кто-то ворует либо наш металл, либо, что страшнее, наши секреты. Хотя, при наличии того дневника… Но там не было вроде секретов по металлу.

— Иди, — кивнул Петр. — И разберись. Если это наши… если кто-то из своих торгует… шкуру спущу живьем.

Засунув пистолет за пояс, я поклонился.

— Разберусь, Государь.

Совещание закончилось. Расходились мы с тяжелым сердцем, Алексей остался набираться сил, а я пошел искать предательский след в кристаллической решетке металла.

Заперевшись вечером в мастерской петербургского дома Морозовых, я рассматривал «трофей». На верстаке, в ярком пятне света от лампы лежал пистолет — инженерная загадка.

Оружие легло в ладонь идеально сбалансированным бруском. Ореховая рукоять, серебряная инкрустация — работа штучная, дорогая. Однако клейма нет. Спилено? Или ствол изначально «безродный», изготовленный под спецзаказ для ликвидаций?

Инструменты — отвертки, шило, молоточек — привычно легли в руки. Разборка не заняла много времени. Кремневый замок поддался легко: винты, смазанные отличным костным маслом, шли мягко, резьба чистая, без заусенцев. Извлеченная боевая пружина — V-образная, тугая, упругая — пальцам не поддалась. Пришлось рассматривать ее под лупой.

Матовый серый металл с едва уловимым синеватым отливом. Не Англия — там сталь светлее, желтит. И не Германия — тевтонское зерно крупнее, структура рыхлее.

Надфиль прошел по краю пружины с высоким, чистым, поющим звуком. Вжик. Металл сопротивлялся, но поддавался, не крошась, свиваясь в мелкую, упругую спираль. Редкое сочетание высокой вязкости и запредельной твердости.

Из шкафа на стол перекочевала склянка с притертой пробкой. Азотная кислота. Капля, нанесенная стеклянной палочкой на зачищенный участок, зашипела, темнея на глазах. Минута ожидания, взмах тряпкой — и на металле проступило темно-серое, почти черное пятно с характерным радужным ободком.

Для контроля я извлек свой складной нож, лезвие которого было выковано из «особой стали», сваренной в Игнатовском. Тест повторился. Результат ошеломил: пятна идентичны. Как близнецы. Тот же оттенок, тот же рисунок травления.

Ошибка исключена. Это наш «Игнатовский вар». Сплав для брони «Бурлаков» и пружин «Шквалов». Секрет государственной важности, известный лишь мне, Нартову да паре старых мастеров. Как он оказался в пистолете наемного убийцы, стрелявшего в моего ученика?

Лупа стукнула о столешницу, выскользнув из дрожащих пальцев.

Трофей? Враг захватил обоз, нашел сломанную деталь, перековал? Бред. Переплавка легированной стали в кустарных условиях убьет ее свойства. Выгорят добавки, разрушится структура — на выходе получишь обычное железо. Здесь нужен завод, технология закалки, точная формула.

Утечка рецепта? Невозможно. Нартов — фанатик, умрет, но не предаст. Мастера знают лишь фрагменты техпроцесса, да и в сарае такое не сваришь.

Остается кража.

Кто-то тащит готовую сталь прямо с заводов. Слитки, поковки, прутья уходят под видом лома или брака.

В памяти всплыла физиономия Щеглова. Порученец Меншикова, бастард, полгода сидевший на хозяйстве. Он «экономил» уголь. А на чем еще грел руки? Списывал тонны элитного сплава в утиль и толкал на сторону через подставных лиц? Покупатели нашлись бы мгновенно — англичане, австрийцы или кто-то третий, готовящий переворот.

Но сырье — полбеды. Для обработки такой стали нужны станки. Взгляд снова упал на курок. Гладкий, как стекло, со следами прецизионной шлифовки. Значит, у противника есть не только мой металл, но и технологии, не уступающие нашим. Где-то рядом, возможно, под самым носом, работает подпольный цех, оснащенный по последнему слову техники. И клепает стволы из моего металла.

От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Крыса не просто во дворце — она вросла в мою систему, питаясь моим успехом.

Пистолет исчез в ящике стола.

Докладывать Петру? Сейчас, в припадке ярости, он снесет головы Демидову, Морозову, правым и виноватым, развалив промышленность, которую мы пестовали годами. Нет. Источник найду сам. Тихо. Без шума пройду по стальному следу.

Вечерние сумерки застали меня у ворот Летнего дворца. Столичная гастроль подошла к концу. Прощание предстояло долгое.

В спальне наследника царил покой. Обложенный подушками Алексей больше не напоминал живой труп: румянец вернулся, пугающие хрипы исчезли. На низком табурете, не разжимая руки царевича, дежурила Изабелла, вполголоса читая ему книгу.

Заметив меня, она приложила палец к губам, призывая к тишине.

— Только уснул, — едва слышно шепнула она.

Я кивнул, стараясь не скрипеть паркетом, но Алексей уже открыл глаза.

— Учитель? — голос был слабым, но ясным.

— Я уезжаю в Игнатовское. Пора, Алеша. Завод стоит. «Горынычи» сами себя не соберут, а железо не терпит простоя.

Его пальцы слабо сжали мою ладонь.

— Спасибо. За спасение. И за то, что не бросил.

— Живи, Наместник. И береги её.

Взгляд, которым он одарил Изабеллу, согрел бы даже айсберг.

— Буду. Она мне жизнь вернула.

В дверях, привалившись плечом к косяку, маячила фигура Петра. Царь наблюдал за идиллией с непроницаемым выражением лица.

— Наша баба, — бросил он вполголоса, когда мы вышли в коридор. — С характером. Выходила парня. Думал — не сдюжит, сломается девка. А она — кремень. Испанская порода.

— Выходит, Шарлотта…

— К черту Шарлотту, — отмахнулся самодержец. — В Ганновер депеша уже ушла. «Наследник немощен, свадьба невозможна по здоровью». Пусть ищут другого дурака. А нам и здесь неплохо. Внуки будут — и ладно.

Тяжелая рука хлопнула меня по плечу.

— Езжай, граф. Строй свои адские машины. А я тут политику разгребу. Ушаков землю роет, найдет твоего стрелка. Передохнем… перед бурей. И узнай про этот пистолет.

— Узнаю, Государь.

— Бывай, Петруха.

Карета грохотала по брусчатке, унося меня прочь из засыпающего Петербурга. Глядя на гаснущие огни столицы, я ощущал странное, холодное спокойствие. Политический шторм утих: наследник выжил, матримониальные планы утверждены, ищейка Ушаков взял след. Моя вахта здесь окончена.

Игнатовское встретило деловой тишиной. Завод дремал вполглаза: дежурные смены кормили печи, поддерживая жизнь в огненном чреве. В кабинет я прошел, не раздеваясь. Щелчок кремня, фитиль занялся огнем.

Здесь время застыло. Стол, погребенный под лавиной бумаг. Чертежи на стенах. Родной запах табака и старой кожи. Мой командный пункт.

С пистолетом естьинтересная задумка, но об этом завтра, когда проснется завод.

Взгляд упал на полку. Там, словно музейный экспонат, лежал дневник. Свинцовая пломба навсегда застряла в страницах, затормозив в миллиметре от записи про будущее России. Палец скользнул по рваным краям пробоины.

Реликвия. Напоминание о том, что знание — это не только сила, но и вполне материальная броня.

Устроившись за столом, я извлек чистый лист ватмана. Раскрыл готовальню. Холодный блеск циркуля действовал лучше любого успокоительного.

Война неизбежна. Мы разворошили осиное гнездо, и Европа не простит нам дерзости.

Что обеспечит победу? Пушки? Ракеты? Танки? Безусловно. Но это тактика. Стратегия же кроется в скорости. Скорость переброски полков, скорость подвоза руды, скорость принятия решений.

Россия чудовищно огромна. Пока полк прошагает от Урала до границы, война закончится трижды. Пространство необходимо сжать. Империи нужны стальные вены.

На ватмане рождалась не пушка и не новый взрыватель. Из-под грифеля проступало колесо. Массивное, литое, с характерной ребордой. Следом — шатун, кривошип, цилиндры.

Паровоз.

Не уродливый гибрид «Бурлака» с телегой, а полноценный магистральный локомотив. Хищный профиль, горизонтальный котел, угольный тендер и эргономичная будка машиниста.

«Черепановы? Стефенсон? — мысль была окрашена злой иронией. — Подвиньтесь, господа. Ваше время еще не пришло, а мое — уже здесь».

Грифель уверенно шуршал по бумаге, рассекая белое поле четкими линиями. Я видел этот поезд наяву. Видел, как стальной зверь несется сквозь заснеженные леса, распарывая небо клубами пара. Как он тащит платформы с «Горынычами», теплушки с пехотой, цистерны с бакинской нефтью.

Это не просто транспорт. Это кровеносная система новой Империи. Железный хребет, который невозможно переломить.

Работа поглотила меня. Я снова был Инженером.