Инженер Петра Великого – 14

Глава 5

Февраль 1709 г.

Мы въезжали в Петербург напоминая усталых домовладельцев, ступивших на порог изменившегося жилища. Оставленный год назад сумбурный, сшитый на живую нитку город, растворился в прошлом. На его месте возникла иная структура — функциональная.

Взгляд мгновенно зацепился за мостовую, выскребленную до мерзлой земли. Снег здесь отсутствовал как класс. Громоздившиеся вдоль канав грязные валы исчезли, уступив место ровным, укатанным обочинам. Артели, состоящие из мужиков в одинаковых серых армяках, споро грузили белую массу на широкие сани-розвальни, отправляя её за городскую черту. Хаос и пьяные перекуры сменились ритмичным, почти мануфактурным процессом. Удар лопаты, скрип, выдох. Удар, скрип, выдох.

Исчез и мусор. Светильники, зажигавшиеся только у дворцов по праздникам, теперь оккупировали каждый перекресток. Выстраиваясь в ровные линии, они уходили в перспективу проспектов, демонстрируя чистые стекла и подрезанные фитили. Регулярность. Порядок. Немецкий Ordnung, безжалостно привитый русской земле.

Миновав Петропавловскую крепость, чьи земляные валы ощетинились пушками, я сфокусировался на стенах. Вместо сонных стрельцов, привычно висящих на бердышах с трубками в зубах, периметр держали солдаты новой формации. Темно-зеленые мундиры сидели как влитые. Треуголки, блеск штыков. Они провожали царский кортеж глазами. Перед нами стояли вовсе не потешные полки, играющие в войну, — на валах замерла вымуштрованная регулярная армия.

— Ишь ты… — пробормотал Меншиков, кутаясь в соболя и опасливо косясь в окно возка. — Чисто-то как. Аж плюнуть страшно.

— Порядок, — глухо отозвался Петр с коня. — Алешка молодец. Держит город в кулаке.

Тон царя, помимо гордости, сквозил ревностью. Вернувшийся хозяин обнаружил, что управляющий ведет дела качественнее. Жестче.

Мой же взгляд игнорировал внешнюю чистоту, фиксируясь на логистике. Параллельно нашему курсу двигался непрерывный грузовой поток. Сани с серым бутовым камнем, синей глиной и лиственничными сваями шли колоннами, соблюдая дистанцию и исключая хаотичные обгоны. Вектор движения был единым — Выборгская сторона, ближе к Охте.

Там, за городской чертой, вырастало нечто колоссальное. Верхушки строительных лесов торчали над крышами мачтами затонувших кораблей, а дымы поднимались в морозное небо строго вертикально. Жильем или лавками здесь и не пахло. Передо мной разворачивался полноценный промышленный кластер.

Что там? Новая верфь? Арсенал? Пороховой завод?

Масштаб впечатлял: сотни подвод и тысячи пудов груза перемещались без заторов, подчиняясь невидимому диспетчеру.

Алексей вышел за рамки удержания власти. Он сконструировал механизм. И эта машина функционирует автономно, без моего участия.

Народ встречал царя, впрочем, формат приветствия изменился. Никаких толп, бегущих за конем и хватающих стремена, никаких шапок в небе и безудержного разгула. Люди, снимая головные уборы и выкрикивая «Виват!», демонстрировали скорее уважение к сану и дисциплину, чем щенячью радость.

Устроившись на запятках, закутанный в тулуп и надвинув шапку на глаза, я ощущал себя инородным элементом. Мои «Бурлаки», пыхтящие в колонне, на этом фоне выглядели архаичными монстрами, реликтами эпохи романтического хаоса и лихих импровизаций.

Петр, судя по ссутулившейся в седле фигуре и редким кивкам, испытывал схожие чувства. Вернувшись домой, он, похоже, с трудом узнавал родные пенаты, ощущая себя гостем в чужом монастыре.

Свернули к набережной. Впереди показался Летний дворец — скромное по европейским меркам деревянное здание, все еще милое сердцу царя. Близость воды делала ветер свежее, облегчая дыхание.

— Приехали, — выдохнул ехавший рядом Орлов. — Слава тебе, Господи. Хоть стены знакомые.

Полковник выглядел постаревшим. Боевому офицеру, привыкшему к вольнице, стерильный Петербург тоже пришелся не по нутру, перекрывая кислород.

— Держись, Василь, — шепнул я. — Самое веселое только начинается.

Ворота захлопнулись с тяжелым стуком, отсекая нас от города-машины. Внутри царило прошлое: знакомые лица денщиков, кухонные ароматы, суета и лай любимых царских левреток.

Двор Летнего дворца вибрировал, напоминая улей за секунду до вылета роя. Люди, лошади, сани — всё смешалось в броуновском движении, которое, парадоксальным образом, не перерастало в затор. Почетный караул застыл, словно вырезанный из мореного дуба, и даже кони под всадниками лишь тихо фыркали, уловив торжественность и высокое напряжение момента.

Петр спешился. Он возвышался посреди двора монолитом, фиксируя взгляд на крыльце. Ни шагу вперед. Режим ожидания.

Створки дверей распахнулись, являя миру женщину. Никакой парчи, никакого золота, положенного по статусу царице, встречающей триумфатора. Простое домашнее платье и пуховая шаль на плечах. Екатерина. Марта. Единственный оператор, способный одним касанием заглушить бурю в реакторе души этого великана. Еще не венчанная жена, не императрица по бумагам, но здесь, в этом периметре, — безусловная хозяйка.

Заметив Петра, она замерла. В глазах ни грамма страха перед этикетом, ни оглядки на свиту. Только чистая, нефильтрованная радость.

— Петруша! — звонкий, девичий крик вспорол тишину двора.

К черту этикет, к черту сотни глаз. Она рванула по ступеням вниз, взбивая снег туфельками, раскинув руки. Живая эмоция против ледяного протокола.

Петр пошел навстречу. Суровое лицо дрогнуло, сбрасывая маску. Накопившаяся за год отсутствия усталость дала трещину.

Столкновение произошло с разбега. Она обхватила его шею, вжимаясь всем телом в жесткую ткань холодного плаща. Царь подхватил её, легко, как пушинку, оторвал от земли, замыкая контур объятий.

— Катенька… — хрип, уткнувшийся в женские волосы. — Свет мой…

Мир вокруг схлопнулся до двух фигур посреди двора. Солдаты, офицеры, слуги — все тактично расфокусировали зрение. Меншиков, старый циник, шмыгнул носом и отвернулся, внезапно заинтересовавшись состоянием подпруги. Сцена была слишком личной для официальной хроники, слишком живой для бронзового памятника.

Затерявшись в задних рядах свиты Меншикова, я мимикрировал под серую шинель денщика. Шапка надвинута на глаза, поза сутулая — типичный «принеси-подай».

Рядом, такая же укутанная в меха, стояла Анна Морозова. Бледное лицо обращено к Петру и Екатерине, но расфокусированный взгляд выдавал — мысли ее дрейфуют далеко отсюда.

Легкий поворот головы. Наши взгляды сцепились на долю секунды. Знание того, кто именно скрывается под личиной Гришки, давило на неё.

С другого фланга от Меншикова Жанетт, кутаясь в подаренные Светлейшим соболя, с чисто французским любопытством сканировала русскую «царицу». Что-то шепнула Александру Даниловичу на ухо. Тот вздрогнул, нервным жестом поправил сбившийся парик и шикнул на фаворитку. Его законная супруга, Дарья Михайловна, находилась где-то поблизости — в Петербурге или Москве — и лишние слухи ему были нужны как собаке пятая нога. Жанетт здесь числилась «воспитанницей» или дальней родственницей — старая уловка, шитая белыми нитками, но работающая, пока царь не решит перерезать этот узел.

Орлов возвышался рядом со мной скалой, прикрывая широкой спиной от случайных векторов внимания. Рука привычно лежала на эфесе палаша.

— Тихо пока, — буркнул он, не поворачивая головы.

Тем временем Петр опустил Екатерину на землю, не размыкая рук. Смеясь и вытирая слезы, она что-то быстро говорила, ощупывая ладонями его лицо — цел ли, не замерз ли. Первичная диагностика завершена.

Внезапно она замерла. Взгляд скользнул поверх плеча мужа, захватив в прицел Меншикова. Лицо Екатерины озарилось новой улыбкой — теплой, свойской. Данилыча она знала лучше, чем таблицу умножения, ведь именно этот рыжий лис когда-то привел ее к Петру.

— Данилыч! — крик перекрыл шум толпы. — И ты здесь, черт рыжий! Живой!

Меншиков расплылся в улыбке, отвесив театральный поклон и подметая шляпой снег.

— Живой, Катерина Алексеевна! Твоими молитвами! И гостинцев привез, воз и маленькую тележку!

Екатерина рассмеялась, погрозив ему пальцем.

— Знаю я твои гостинцы! Опять пол-Европы обобрал! А Дарья-то заждалась, все глаза проглядела.

При упоминании жены Меншиков слегка скис, косясь на Жанетт, но профессионализм взял верх — лицо тут же вернулось в исходное, радостное состояние.

Взгляд Екатерины пошел дальше, сканируя свиту Меншикова. По Жанетт (в глазах «царицы» мелькнуло понимание пополам с женской укоризной — все считала, но скандалить на публике не стала), по Анне (дежурный кивок), по слугам…

Луч ее «прожектора» скользнул по рядам. Задержался. Я сверлил взглядом грязь на носках чужих сапог, превратившись в статую.

Контакт разорван. Взгляд ушел дальше.

Система распознавания «свой-чужой» дала сбой. Или, наоборот, сработала идеально: для неё я остался безликой текстурой, серой тенью и оборванцем.

Выдох. Тайна сохранена.

Петр, наконец, оторвался от созерцания жены.

— А где Алешка? — вопрос прозвучал требовательно. — Наместник где?

Улыбка Екатерины чуть померкла, потеряв яркость.

— В Адмиралтействе он, Петруша. Дела. Сказал, как закончит — сразу прибудет. Ждет тебя на пиру.

— Дела… — протянул царь. — Ну, раз дела, значит, дела. Порядок есть порядок. Вырос.

Развернувшись к нам, он включил командный голос:

— Ну что, господа! Хватит мерзнуть! Марш во дворец! Мыться, бриться, пудриться! Вечером ассамблея! Пир горой! Чтоб все были при параде! И ты, Алексашка, гостью свою… — кивок в сторону Жанетт, сдобренный усмешкой, — приводи. Только представь как полагается, чтоб конфуза не вышло. Родственница, как никак.

Толпа пришла в движение. Офицеры разбирали лошадей, слуги волокли сундуки. Двор наполнился привычной логистической суетой.

Подхватив какой-то баул, я поплелся за Меншиковым, стараясь держать дистанцию, но не выпадать из свиты. Анна шла рядом, не глядя на меня, но я физически ощущал ее плечо.

Первый кордон пройден. Впереди вечер. Пир. И призрачная возможность наконец-то исчезнуть в Игнатовском, где меня ждала мастерская и благословенная тишина. Если, конечно, Меншиков в угаре ассамблеи не забудет о своем обещании отправить меня туда «с оказией».

Дворец полыхал, словно сверхновая, рухнувшая в сугробы. Зажженные люстры и канделябры заливали главный зал потоками золотистого света, плавя воск и заставляя тени плясать в припадке. Распахнутые в ночь окна извергали клубы пара и музыки, однако холод не рисковал переступать порог, отступая перед жаром сотен разгоряченных тел.

Столы, выстроенные в бесконечную букву «П», трещали под гастрономической нагрузкой. Никакого французского политеса и микроскопических порций — здесь бушевала русская гульба, безудержная и беспощадная. Горы икры, осетры размером с гренадера, жареные лебеди в оперении — всё это подавляло масштабом. Вино шло не рекой, а полноценным гидравлическим сбросом. Венгерское, рейнское, трофейное бургундское смешивались с водкой и квасом в горючую смесь.

Доминантой композиции, занимая резное кресло во главе стола, возвышался Петр. Рядом — Екатерина в платье цвета спелой вишни, выгодно оттеняющем смуглую кожу. Царь, излучая счастье, пил большими глотками и, активно жестикулируя, живописал Европу.

— … выходим мы к Парижу, а там — туман, хоть ножом режь! — его бас перекрывал звон посуды, работая на низких частотах. — И тишина. А потом как ухнет! Наши «Катрины» сверху гостинцами накрыли! Француз бежал, только пятки сверкали!

Бояре и министры внимали с открытыми ртами. Канцлер Гаврила Головкин кивал с такой амплитудой, что пудра с парика осыпалась на камзол, имитируя снегопад. Шафиров, ловя каждое слово монарха, вел стенограмму прямо на манжете. Старая гвардия — Долгорукие, Голицыны, Шереметевы — держали каменные лица, скрывая за масками сложный коктейль из страха, уважения и черной зависти. Победителей не судят, их боятся. Алгоритм простой: пить, улыбаться и молиться, чтобы царский гнев прошел по касательной.

Я отыгрывал роль ветоши. Функция на вечер — «подай-принеси» при свите Меншикова. Ливрейный кафтан с чужого плеча жал в подмышках, а напудренный парик вызывал фантомный зуд, словно в нем завелась цивилизация вшей. Руки оттягивал тяжелый серебряный кувшин с венгерским.

Задача примитивная: режим невидимки. Слиться с обоями. Дождаться финала официальной части, когда гости достигнут кондиции, а Меншиков, сославшись на переутомление, эвакуируется в загородное имение. Меня — в багаж. Оттуда до Игнатовского — один марш-бросок. Там легализация: «Новый мастер из Европы, выписанный Светлейшим». И — свобода. Тишина. Чертежи.

Время, однако, тянулось.

В зале стояла духота. Запахи жареного мяса и дорогого парфюма сливались.

Меншиков, сидящий по правую руку от царя, внешне был в ударе. Остроты, щедрое подливание вина соседям, многозначительные взгляды в конец стола, на Жанетт. Но за фасадом бравады сквозила нервозность. Пальцы нервно перебирали ножку кубка, глаза сканировали пространство.

— А где же Алексей Петрович? — винный угар придал кому-то из бояр суицидальной смелости. Голос пьяный, но вопрос прозвучал отчетливо. — Наместника-то не видать. Поди, почивать изволят?

Ложки застыли на траектории ко ртам. Даже музыка, кажется, сбавила громкость.

Лицо Петра потемнело. Улыбку смыло мгновенно, словно кто-то дернул рубильник настроения.

— Дела у него, — буркнул он, плеснув себе водки. — Государственные. Не чета вашим, трутни. Приедет. Сказал — будет, значит, будет.

Напряжение, правда никуда не делось, накапливаясь статическим электричеством перед разрядом. Встреча отца и сына — сына, который год рулил страной, переформатировал Петербург и запер Россию на замок, — по значимости перевешивала взятие Парижа. Взгляды, слова, реакции — ставки были запредельными.

Слух выхватывал из шума фрагменты разговоров. При слугах говорят свободно, считая нас мебелью.

— Лютует мальчишка, — шептал толстый дьяк соседу, уничтожая осетрину. — Каждый грош на счету. Взятку сунуть страшно — сразу под суд.

— Списки, говорят, составил, — отвечал сосед, нервно оглядываясь. — Кто сколько украл, кто недопоставил. Ждет отца, чтоб на плаху отправить.

— А может, не явится? — вклинился третий, молодой офицер. — Может, он… того? Власть не отдаст? Полки-то ему уже присягали.

— Типун тебе на язык! — шикнули на него.

Я слушал внимательно. Судя по всему, Алексей сконструировал машину. Механизм, работающий на топливе из страха и порядка. И теперь эта машина ждала своего создателя или жертву.

Поймав мой взгляд, Меншиков сделал жест рукой. Я выдвинулся из тени, наклонив кувшин.

— Лей, Гришка, лей, — прошипел он, не поднимая глаз. — Руки ходуном ходят, расплескаю.

От Светлейшего разило вином.

Екатерина, накрыв ладонью руку Петра, пыталась заземлить его напряжение. Улыбаясь и шутя с послами, она продолжала сканировать взглядом двери. Страх был общим. Страх, что хрупкий семейный мир рухнет сегодня вечером.

Время шло. Полночь осталась позади. Пир продолжался, но веселье стало натужным и механическим.

Вдруг двери в зал пришли в движение, пропуская лакея в ливрее Наместника. Короткий обмен фразами с дежурным офицером. Тот выпрямился и двинулся к царскому столу.

Офицер склонился к уху Петра. Царь слушал с каменным лицом.

Двери в дальнем конце зала открылись. Створки ударились о стены. Ворвавшийся сквозняк качнул пламя свечей.

На пороге стоял адъютант Наместника. Набрав воздуха, он гаркнул:

— Его Высочество, Наместник и Наследник Цесаревич Алексей Петрович!

Зал встал. Скрип сотен стульев, шорох шелков и бархата слились в единый шум, тут же оборвавшийся.

В дверном проеме материализовалась фигура. Вместо угловатого юноши, которого я помнил, в зал шагнул хозяин, прибывший с внезапной ревизией.

Облик Наместника являл собой манифест аскетизма. Глухой черный кафтан поглощал свет. Никакого золота, галунов или пошлых позументов. Лишь белое, накрахмаленное до хруста жабо и серебряная звезда Андрея Первозванного. Траурное пятно на пестром, кричащем роскошью фоне выглядело не просто вызовом.

Свои, русые волосы, лишенные пудреного парика, были гладко зачесаны назад, стянутые простой черной лентой. Бледное, с заострившимися чертами лицо напоминало лик фанатика или великого инквизитора. Взгляд — прямой, холодный, стабильный. Никакой робости перед отцом, никакого подобострастия.

Движение началось. Стук каблуков по паркету отсчитывал секунды, как метроном. Цок. Цок. Цок. Живой коридор расступался перед ним волной. Бояре ломали спины в поклонах, офицеры тянулись во фрунт. Он же игнорировал всех, фиксируя взгляд на одной точке — на Петре.

Слившись с группой слуг у дверей, я опустил голову. Голова в плечи, сутулость, поднос с пустыми бокалами в руках — идеальный камуфляж. Я превратился в функцию уборки.

Алексей приближался. Периферийное зрение выхватило полы черного кафтана.

Он поравнялся со мной.

Шаг.

Второй.

Силуэт проплыл мимо. Легкие вытолкнули воздух. Пронесло. Вектор движения направлен к отцу: сейчас начнутся ритуальные объятия, и я смогу раствориться в тенях.

Внезапно метроном каблуков замолк.

Звуковая дорожка оборвалась.

Он остановился в двух шагах за моей спиной.

Спина ощутила тяжесть чужого внимания. Что зацепило? Я не двигался, не дышал, став мебелью.

Сработала интуиция?

Шорох ткани — Алексей медленно разворачивался.

Шаг назад. Нарушение этикета. Он вернулся.

Гайдуки шарахнулись в стороны, создавая вакуум. Встать на пути Наместника не рискнул никто.

Попытка уйти за спину дюжего лакея провалилась — Алексей уже навис рядом.

Взгляд бурил мне спину.

— Повернись, — тихая команда.

Я замер. Выполнение приказа выдаст с головой.

— Повернись! — в голосе вибрация.

Медленно, неестественно плавно я опустил поднос на столик.

Разворот. Лицом к лицу.

Алексей смотрел в упор. Лицо — белый лист мела. Зрачки расширены в черные бездны.

Игнорируя щетину, сбившийся парик и вонючую ливрею, он видел суть.

Зал накрыло гробовой тишиной. Скрипач опустил смычок, флейтист застыл с открытым ртом. Вставший навстречу сыну Петр замер с протянутой рукой. Меншиков, побелев, вжался в кресло, мечтая стать невидимкой.

Алексей протянул руку. Тонкие, нервные пальцы коснулись моего плеча. Тест на реальность. Проверка: не голограмма ли, не призрак.

Резкое движение к голове и рывок.

Парик полетел на пол, взбив облачко пудры.

Я стоял перед ним — стриженый, с остатками грима, в клоунском наряде. Но глаза замаскировать невозможно.

Губы Алексея задрожали. В глазах блеснула влага. Это были слезы мужчины, пережившего потерю, похоронившего, смирившегося — и вдруг столкнувшегося с чудом. Или с чудовищным предательством.

Рывок вперед. Вплотную. Он схватил меня за грудки обеими руками, так что затрещала ткань кафтана. Притянул к себе. Лицо обдало сбитым дыханием.

— Жив… — шепот.

В акустике мертвого зала этот звук был слишком громким.

— Ты жив…

За спиной Алексея встал Петр. Опрокинутый кубок выплеснул вино, и красная лужа поползла по скатерти. В глазах царя читался ужас отца, наблюдающего крушение мироздания своего сына.

Меншиков закрыл лицо рукой, сползая под стол.

Радость узнавания во взгляде Алексея сменялась болью, обидой, осознанием.

Он держал меня.

— Жив, — повторил он, его голос сорвался.