Инженер Петра Великого – 14

Глава 7

Свечи в малом кабинете сдались, растекшись по подсвечникам бесформенными восковыми лужами, и сгустившиеся тени жадно сожрали углы. Воздух, пропитанный винными парами и потом, давил на плечи. Разглядывая свои ладони я видел руки кочегара, но никак не генерала. В черепной коробке гудела перегруженная турбина. Желание содрать этот шутовской кафтан, сбросить проклятые ботфорты и уйти в перезагрузку, в глухой сон без сновидений, стало почти нестерпимым.

Однако слова Алексея о Крестовом походе продолжали вибрировать в тишине.

Напротив, терзая пуговицу на камзоле — нервный тик, ранее за ним не замеченный, — в одну точку смотрел Петр. Я же просто обрабатывал данные.

Мысли крутились не вокруг величия России или римских развалин. Перед глазами стояли чертежи. Набросок паровоза. Новые схемы доменных печей. Фонтанные комплексы будущего Петергофа, обещанного Петру. Железная дорога, обязанная стянуть страну стальными жилами в единый механизм.

Моя прошивка требовала созидания, а не разрушения; запах крови и гари вызывал тошноту. Я инженер, черт возьми, а не мясник. Однако суровая логика диктовала иное: нам не дадут. Агрессия Европы — это не паранойя, а ньютоновская физика, где действие неизбежно рождает противодействие. Мы сломали их игру, напугав до икоты. Теперь последует перегруппировка и ответный удар.

Они сменят тактику. Нас ждет торговая блокада, закрытые порты и эмбарго на медь с селитрой. Европейское золото потечет шведам, туркам и полякам, чтобы те бесконечно грызли наши границы. В ход пойдет тихий саботаж: сломанные станки, взорванные мосты, отравленные мастера.

Стоит мне начать отсыпку насыпи — ее взорвут. Запущу завод — устроят пожар. Любая попытка мира обернется бесконечной пограничной возней. Меня будут дергать постоянно. «Петр Алексеич, прорыв!», «Петр Алексеич, англичанка гадит!». Из архитектора империи я превращусь в вечную аварийную бригаду, латающую дыры, пока мои проекты гниют в архивах. Инновации требуют тишины и стерильных условий. Уверенности, что завтра в цех не влетит шальное ядро.

Как ни страшно признавать, Алексей, со своим юношеским максимализмом, зрит в корень. Пока у зверя есть зубы, он будет кусаться.

Нам необходима операция по принуждению к миру. Удар такой силы, чтобы сама мысль о сопротивлении исчезла из европейской оперативной памяти. Пусть боятся даже косого взгляда на восток, выплачивая нам дань технологиями и спокойствием. Только через большую войну лежит путь к большому миру и моему кульману.

Вот только «упаковка» идеи никуда не годится.

«Православный Крестовый поход». Господи, какой бред.

Царевич перечитал ветхих фолиантов или наслушался нашептываний духовников. Церковь давно превратилась в министерство, а попы — в чиновников в рясах; народ за ними не пойдет. Русский мужик воюет за свою пашню, за царя-батюшку, за то, чтобы супостат избу не спалил. Умирать за веру где-то в Италии, воюя с Папой, которого он и на лубке-то не видел? Эта задача в его логику не укладывается.

Политически же это чистое самоубийство. Мы восстановим против себя всех. С католиками все ясно, но и протестанты — Голландия, Англия — религиозных фанатиков боятся больше самого Папы. Увидев в нас орду, идущую насаждать свою веру огнем и мечом, они объединятся и задавят нас массой экономики.

Главная же уязвимость — фундамент. «Месть за Смирнова».

Лестно, конечно, стать иконой при жизни. Святой мученик Петр. Тьфу.

Фундамент этот гнилой, ибо стоит на лжи. Я жив, сижу в этой комнате, и шила в мешке не утаишь. Рано или поздно информация протечет: шпион подсмотрит, слуга проболтается, сам где-то ошибусь. И что тогда? Армия, идущая умирать за мученика, узнает, что «святой» жив-здоров, наворачивает кашу и чертит свои железки? Это крах системы. Обманутые надежды страшнее поражения на поле боя. Солдаты почувствуют себя идиотами, энтузиазм сменится злобой, и вся идеологическая башня Алексея рухнет, погребя нас под обломками.

Месть — топливо низкооктановое: сгорает быстро, коптит страшно и убивает двигатель. Нам нужен чистый, холодный прагматизм. Вместо эфимерной «веры» мы предложим людям «хлеб». Вместо сомнительного удовольствия спалить Рим мы займемся безопасностью торговых путей. Мы объявим упреждающий удар.

Миру — и своим, и чужим — нужно объяснить: мы не агрессоры и не грабители. Мы лишь вырываем клыки хищникам, жаждущим нас сожрать, обеспечивая спокойное будущее нашим детям.

Потерев лоб, я почувствовал, как тяжело, словно жернова, ворочаются мысли.

У окна, вглядываясь в темноту, замер Алексей. Прямой, жесткий, он ждал отцовского гнева, готовился к спору и крику. Но он совершенно не готов к тому, что я, «главный миротворец», предложу ему нечто куда более масштабное, чем банальная месть.

Царь пошевелился, тяжело вздохнул, хрустнув суставами. Он выныривал из оцепенения, готовясь возразить. Я знал его аргументы наперед. Он устал, он хочет строить корабли и пить водку в Ассамблее, а не месить европейскую грязь. Но его оптика не позволяет увидеть главного: строить на вулкане нельзя. Сначала кратер заливают бетоном.

Вздохнув, я понял: придется влезать. Опять. История упорно тащит меня за шкирку обратно в политику, не давая отсидеться в тени инженерных чертежей.

Что ж. Если драка неизбежна, бить надо первым. И бить так, чтобы оппонент больше не встал. Я готов.

Под тяжестью царя жалобно скрипнул стул. Петр вскинул голову, ища поддержки — сначала у сына, затем у меня, но, наткнувшись на мой непроницаемый взгляд «верного слуги», сник.

— Алешка, — голос его дрогнул. — Ты это… остынь. Какой к лешему Рим? Какой поход? Мы же только воздух в легкие набрали.

Широкая ладонь прошлась по лицу, безуспешно пытаясь стереть въевшуюся усталость.

— Мир у нас. С французом подписали, в Реймсе. «Вечный», чтоб его. Договорились тракт строить, от Парижа до самого Петербурга. Чтобы купцы ездили, товары возили. Торговля — кровь государства, ее разгонять надо, а не кровь пускать.

Петр схватил со стола кубок, повертел в пальцах, но пить не стал — с стуком вернул на место.

— Казна полна? Слава богу. Только война — дырявый мешок. Сколько ни сыпь — дна не увидишь. Людей положим, золото спалим. И ради чего?

Взгляд царя наполнился тяжелой укоризной.

— Понимаю, обида в тебе говорит. За учителя, за обман. Но государь не эмоциями правит, а выгодой. Где выгода в том, чтобы в Италию лезть? Там горы, малярия и паписты.

Алексей, ожидавший именно такого отпора, даже не моргнул. Вместо того чтобы отступить, он шагнул к столу и, уперевшись кулаками в столешницу, навис над картой, хищно сверкая глазами.

— Тракт? До самого Парижа? — Палец царевича прочертил по бумаге невидимую магистраль. — Это хорошо, отец. Это великолепно. Только купцы — это жирок, а империи нужны мышцы. Дорога. По ней мы перебросим «Бурлаки», по ней пойдут обозы со «Шквалами». Прямо к австрийскому подбрюшью. Твой мир станет отличной ширмой для оперативного развертывания.

Петр нахмурился, чуя неладное:

— Мир нарушить хочешь?

— Зачем нарушать? — Алексей небрежно пожал плечами. — Мы будем охранять торговлю. От разбойников. От еретиков. Франция — наш бастион. Де Торси сидит на троне, пока мы его подпираем оружием. Сделает, что скажем. А заартачится — заменим.

Слушая его, я невольно восхищался: парень схватывал суть мгновенно. Детали договора его не волновали — он видел функционал.

— И турка подтянем, — добавил царевич, и в голосе зазвенел азарт крупного игрока. — Султан на Вену зуб точит. Пообещаем ему кусок Европы… или просто гарантии невмешательства на Балканах — он ударит с юга. Возьмем Габсбургов в клещи, и Рим упадет нам в руки как перезрелое яблоко.

Петр посмотрел на наследника как на буйного помешанного.

— Турка? Ты белены объелся? Мы только что у них Крым вырвали. Дикое Поле наше, они зубами скрежещут от досады.

— Именно, — кивнул Алексей. — Страх — самый надежный союзник. Предложим альянс против общего врага, против папистов. Побегут впереди телеги.

— Куда тебе турка⁈ — Ладонь Петра с грохотом опустилась на столешницу. — На карту глянь! Кусок откусили, а проглотить не можем! Крым пустой стоит, степь голая. Ни городов, ни дорог, ни людей — одни суслики да татары. Там города и крепости поднимать надо! Заселять, пахать, фортификации строить! А ты в Италию намылился! Подавишься!

Спор уперся в глухую стену. Петр, уставший от баталий, жаждал освоения ресурсов. Алексей, опьяненный возможностями, рвался к геополитическому доминированию.

В углу оживился Меншиков. Чуткий нос Светлейшего, настроенный на частоту «прибыль», уловил в перепалке запах больших денег. Война, безусловно, сжирает казну, зато грандиозная стройка эту казну перекачивает в нужные карманы. Подряды на войну Алексея, подряды на крымские города Петра, а сверху еще и трансъевропейский хайвей…

Глаза Александра Даниловича подернулись маслянистой поволокой. Страх перед царским гневом отступил — алчность всегда была лучшим анестетиком.

— А ведь… — начал он вкрадчиво, косясь на монарха. — А ведь есть в этом резон, мин херц.

Петр глянул на него исподлобья, как на предателя:

— И ты туда же, Алексашка? Крови захотел?

— Не крови, Государь, а пользы государственной! — Меншиков картинно развел руками. — Алексей Петрович дело говорит про дорогу. Золотая жила же! Лес на шпалы, камень на мощение, постоялые дворы… Работы — непочатый край! А Крым? Туда тоже материалы гнать надобно… Я уж молчу про сукно для армии, ежели в поход пойдем.

В его голове со скоростью арифмометра щелкали нули.

— И де Торси, — добавил он доверительным шепотом. — Денег он нам не должен, но обязан по гроб. Мы его на трон посадили — пусть отрабатывает. Беспошлинная торговля, мастера по договору… А мы под это дело…

Договаривать не пришлось. Фразу «свои карманы набьем» услышали все, даже если она не прозвучала вслух.

Петр тяжело вздохнул. Прозрачность фаворита его утомляла, но на спор сил не осталось.

— Не знаю, — буркнул он. — Риски запредельные. Растянем границу, тылы оголим. А ну как швед с англичанкой опять голову поднимет? Пока мы Рим будем брать, они Петербург в пепел превратят.

— Не превратят, — отрезал Алексей. — Я укрепил столицу на совесть. Мышь не проскочит. А дернутся — у нас есть «Дыхание Дьявола». Испепелим, не выходя из крепостей.

Ситуация зависла в мертвой точке. Аргументы иссякли. Отец и сын смотрели друг на друга через стол, словно два барана на узком мосту: один жаждал покоя и созидания, другой — славы и экспансии. Оба были правы. И оба фатально ошибались.

Требовался третий голос. Катализатор, способный сдвинуть реакцию в нужную сторону. Тот, чье мнение для них — закон, пусть они и боятся в этом признаться.

Стоя в тени, я анализировал расклад. Сейчас решалась судьба не просто похода, а всей моей стратегии. Отказ Петра затянет нас в болото обороны и экономической удавки. Согласие на «Крестовый поход» Алексея утопит нас в религиозном фанатизме.

Нужно вмешательство. Точечное. Хирургическое. Смещение акцентов.

Короткий кашель разорвал тишину. Негромкий, но отчетливый, как сигнал клаксона.

Головы синхронно повернулись ко мне. В глазах Петра читалась надежда (вдруг отговорю?), у Алексея — вызов (предашь или поддержишь?), у Меншикова — чистое любопытство.

Поправив сбившийся парик и одернув чужую ливрею, я шагнул из тени.

— Позвольте, — произнес я тихо.

Петр кивнул. Устало, но с интересом:

— Говори.

Набрав в грудь воздуха, я приготовился продать им войну, а как суровую инженерную необходимость.

— Алексей Петрович прав, — произнес я, удерживая взгляд царя. — В главном.

Брови Петра поползли на лоб. Привычный шаблон «миротворца» — того, кто строит заводы и гасит конфликты, — трещал по швам.

— Прав? — переспросил он с недоверием. — Ты? Поддерживаешь эту… авантюру?

Медленно повернув голову, Алексей уставился на меня. В его взгляде читалось искреннее изумление — поддержки от «слуги» он ждал в последнюю очередь.

— Я поддерживаю не авантюру, Петр Алексеевич. Я поддерживаю расчет.

Подойдя к столу, я бесцеремонно отодвинул царский кубок и разгладил ладонью карту Европы.

— Оставим «Крестовый поход» монахам, а месть за мою скромную персону — поэтам. Речь идет о выживании. О том, чтобы Петербург стоял веками, а не сгнил в болоте.

Мой палец жестко уткнулся в Вену, затем сместился к Лондону.

— Они не успокоятся. Никогда. Мы для них — кость в горле, наглые выскочки, варвары, посмевшие нарастить мускулы. Версаль они проглотили от испуга, однако у страха есть период полураспада. Он исчезает, оставляя после себя чистую, дистиллированную злобу.

Петр слушал, хмурясь. Он понимал правоту моих слов, но инерция мышления мешала признать очевидное.

— И что? — буркнул он. — Воевать со всем светом?

— Не со всем. Только с теми, кто мешает.

Проведя пальцем линию от Петербурга до Парижа, я продолжил:

— Отсиживаясь за стенами, мы обрекаем себя на медленную смерть от тысячи мелких укусов. Нас ждет торговая удавка: закрытые моря, эмбарго на медь и селитру. Купленные шведы и натравленные турки превратят наши границы в пылающий фронт. Наследник прав. Вместо развития мы будем бесконечно латать дыры и сжигать казну на бессмысленные стычки. Ни второго Версаля, Государь, ни дороги, ни Новой России мы не построим — система просто надорвется от перегрузок.

Подняв глаза на царя, я добавил личного:

— Я хочу строить, Петр Алексеевич. Хочу конструировать машины и возводить города. Но внешняя среда агрессивна. Они сожгут мои заводы, пусть и чужими руками.

— Твое предложение? — Петр прищурился.

— Мы должны стать хозяевами в своем доме, чтобы соседи боялись даже голову повернуть в сторону нашего забора. Волю нужно диктовать, а не выслушивать. Вена и Лондон должны трижды подумать, прежде чем косо посмотреть на Восток. Пусть усвоят: любой выпад против России — это гарантированное самоубийство.

Сделав паузу, я вбил последний гвоздь:

— Упреждающий удар. Ради тишины. Ради спокойного сна наших детей. Мы обязаны выбить дурь из их голов сейчас, пока они дезориентированы. Позже они перегруппируются и задавят нас ресурсом.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь дробью пальцев Петра по столешнице. Внутри царя боролись усталость и железная логика.

Алексей смотрел на меня не моргая. В его обычно жестких глазах плескался восторг. Он нашел союзника — мощного, умного, авторитетного. Он ощутил, как наши мысли вошли в резонанс.

— Значит, бить… — пробормотал Петр. — Первыми…

— Именно так, Государь. Но бить умно. Не лбом в стену, а точечно, по болевым точкам. Торговля, финансы, колонии. Армия — лишь инструмент, скальпель. Главное оружие — страх и выгода. Мы перепишем правила, по которым живет Европа.

Меншиков, чье чутье на смену ветра было феноменальным, мгновенно вклинился в разговор:

— Истинно так, мин херц! Золотые слова! Не прижмем их сейчас — они нас потом по миру с сумой пустят. А так… и дорогу построим, и пошлины соберем, и уважать себя заставим.

Петр обвел взглядом нашу троицу. Сын, готовый сжечь мир ради идеи. Фаворит, готовый продать мир ради прибыли. И инженер, предлагающий перекроить этот мир ради стабильности.

Один против троих. Шансов устоять не было.

— Ладно, — выдохнул он, и плечи его опустились. — Убедили, черти языкастые.

Ладонь снова прошлась по лицу, стирая следы тяжких раздумий.

— Но если вляпаемся… если увязнем… шкуры спущу. Со всех троих. Лично.

Алексей шагнул ко мне, лицо его сияло.

— Ты понял, — прошептал он. — Ты все понял. Я знал.

В его взгляде читалось такое восхищение, что мне стало не по себе. Я говорил о выживании и геополитике, а он услышал благословение на свой священный Крестовый поход.

— Утро вечера мудренее, — буркнул Петр. — Устал я. Голова пухнет от ваших стратегий. Завтра обсудим остальное. Идите.

Рука царя махнула устало и пренебрежительно, отгоняя нас, как назойливых мух.

Мы поднялись. Меншиков, прихватив кувшин (не пропадать же добру), поспешил к выходу, знаком приказав мне следовать за ним. Екатерина, все это время молчаливой тенью стоявшая у окна, скользнула к мужу, обняла его за плечи и зашептала что-то успокаивающее.

Отвесив поклон, я двинулся к двери. Спектакль окончен. Стратег растворился, уступая место «Гришке», слуге-невидимке в ливрее. Однако воздух в комнате изменился — стал плотнее, наэлектризованнее.

Алексей вышел первым. Я поплелся следом, стараясь ступать бесшумно.

Коридор встретил нас холодом и темнотой. Сквозняки, гулявшие по пустым переходам, трепали пламя редких факелов. Охрана отсутствовала — Петр зачистил периметр, чтобы лишние уши не грелись о государственные тайны.

У самого поворота к черной лестнице меня нагнали шаги — быстрые, легкие.

— Петр Алексеевич.

Голос Алексея, тихий, но твердый, заставил замереть. Обернувшись, я обнаружил царевича в двух шагах от себя. В полумраке его черный кафтан слился с тенями, оставив парить в воздухе лишь бледное пятно лица. Инквизитор исчез. Передо мной стоял просто очень уставший молодой человек, придавленный непомерным грузом ответственности.

— Спасибо, — произнес он. — Что поддержал.

— Я озвучил лишь то, что думаю, Ваше Высочество, — ответил я. — Иначе нам не выжить.

— Я знаю. — Он сделал шаг ближе, запинаясь, словно слова давались с трудом. — Я боялся… боялся, что ты не поймешь. Скажешь: «Мальчишка, крови захотел». А ты… ты увидел суть.

В его взгляде читалась почти детская пытливость.

— Ты прав, Алеша, — мягко сказал я, отбрасывая официальный тон. — Сила — единственный язык, доступный их пониманию. Правда этот язык требует хирургической точности. Ошибемся — нас сотрут.

— Не ошибемся, — кивнул он. — С тобой — не ошибемся.

Шагнув вплотную и наплевав на все мыслимые границы и правила, он порывисто обнял меня — так сын обнимает вернувшегося с войны отца. Коротко. Жестко.

— Я рад, что ты жив, — шепнул он мне. — Правда. Спи спокойно, учитель.

Отстранившись, он заглянул мне в глаза. Полумрак скрыл возможные слезы, но не смог скрыть усталость.

— Завтра будет много работы.

Улыбка вышла человеческой. Кривой, одними губами. Развернувшись, он быстро зашагал прочь, к своим покоям, и эхо его шагов гулко забилось в пустом коридоре.

Я остался один, прислонившись спиной к стене.