Инженер Петра Великого – 14

Глава 9

Пожирая сухие березовые поленья, в зале яростно трещал камин. Волны тепла, расходясь по комнате, выгоняли из углов сырость. Все начали расходится, остался только узкий состав — «ближний круг».

Откинувшись на спинку кресла во главе стола, я позволил себе расслабиться. Спина ныла, однако усталость казалась приятной — я наконец-то дома. Никакого грима, к черту парик; на плечах — старая, насквозь пропахшая дымом куртка.

Напротив расположились Нартов с Дюпре. Прибыв в Игнатовское еще вчера с передовым обозом, они успели отмыться и переодеться, но смотрели на меня всё еще дико, словно на ожившего святого, сошедшего с иконы. Андрей шмыгал носом, остервенело вытирая глаза рукавом, а француз задумчиво вертел пустой бокал, будто решая в уме сложнейшую баллистическую задачу. Укрытый пледом, в кресле дремал Магницкий, а Изабелла затихла, чинно сложив руки на коленях. Глаза её блестели от слез, но губы тронула улыбка.

Чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, застыли двое моих «птенцов» — Федька и Гришка. Я шикнул на них, чтобы не стояли столбом и сели за стол. Облаченные в рабочие робы из грубой парусины, пропитанной дегтем до стеклянного блеска, они выглядели настоящими демонами производства. Лица чумазые, в поры рук намертво въелась окалина, зато в глазах полыхал огонь.

— Итак, — я обвел присутствующих тяжелым взглядом. — Эмоции в сторону. Слушайте вводную. То, что вы видите перед собой Петра Алексеевича Смирнова — государственная тайна высшей степени. Для мира я — пепел в урне. Это ясно.

Выдержав паузу, я добавил:

— Ясны и последствия. Если кто-то проболтается…

Впрочем, угрозы были излишни — окружающие и так прониклись моментом. Да и Ушаков, полагаю, еще проведет соответствующий профилактический инструктаж.

Нартов, мигом подобравшись, кивнул:

— Мы поняли, Петр Алексеич.

— Вот и славно. Тогда за дело.

Я перевел взгляд на молодежь. Магницкий так и спал в углу, Изабелла вдруг подскочила и исчезла по своим женским делам. Тем лучше.

— А теперь выкладывайте. Чего сияете, как начищенные котлы?

Переглянувшись, Федька с Гришкой расплылись в широких улыбках, сверкая белыми зубами на черных от копоти физиономиях.

— Так это… Петр Алексеич… — начал Федька, нервно теребя край жесткой робы. — Радость у нас. Вчерась бумага вышла. Наместник подписал. Лично.

— Какая бумага?

— О чинах, — Федька гордо выпятил грудь, едва не лопаясь от важности. — Поручик я теперича.

— Поручик? — брови мои поползли вверх. — Ты?

— Ага! — закивал он, сияя, как медный таз. — За «усердие в механике и сбережение казенного имущества». Так в грамоте писано. И сразу сюда, в Игнатовское, подорожную выписали. Сказали: «Поезжай, там мастер новый будет, из денщиков, мужик темный, но дело знает. Перейми у него опыт».

Дюпре, не сдержавшись, фыркнул в кулак, а Нартов удивленно поднял бровь.

— Мастер из денщиков? — переспросил Андрей. — Это ты про… про вас, Петр Алексеич?

— Видать, про меня, — усмехнулся я.

Повернувшись ко второму ученику, державшемуся чуть более уверенно, я спросил:

— А Гришка? Ты-то чего светишься?

Степенно поклонившись, парень ответил:

— Дык, Петр Алексеич. Я же ж тоже… полгода ужо как поручик. Наместник еще по весне указ дал. Сижу в Игнатовском, при заводе, но раз в месяц — в армию, отряжают меня. На неделю.

— И чем занимаешься?

— Учу, — тяжко вздохнул он. — Вдалбливаю, прости Господи. Беру своих ребят, мастеровых, и едем по полкам. Показываем солдатикам, как с машинами обходиться.

— И как успехи?

— Тяжко, Петр Алексеич, — скривился Гришка, словно от зубной боли. — Солдаты-то слушают, народ подневольный, деваться им некуда. А вот офицеры…

Он в сердцах сплюнул на пол, но тут же спохватился и растер плевок сапогом.

— Не любят они меня, барин. Ой не любят. Господа офицеры, дворяне потомственные, нос воротят. «Дегтярный поручик», говорят. «Чумазый выскочка». В офицерское собрание не пускают, за один стол садиться брезгуют. Руки не подают, словно я прокаженный.

Федька сжал кулаки.

— И я заметил такое. Вчерась, когда приказ читали, один капитан из драгун скривился, будто жабу проглотил. Говорит: «Дожили. Скоро конюхов в генералы производить начнут. Пропала армия». А я ему: «Ваше благородие, если б не мы, „конюхи“, вы б пешком ходили, а пушки ваши на горбу таскали».

— И что он?

— За саблю схватился. Еле растащили.

Их рассказ подтверждал очевидное: столкновение неизбежно. Я собственноручно вылепил новый класс людей — технократическую элиту. Эти мастера получали офицерские патенты не за дворянскую кровь или безумную удаль в штыковой, а за интеллект, за умение оживлять сталь и управлять механическими монстрами. Старая гвардия, привыкшая мерить честь длиной замшелых родословных, разумеется, встала на дыбы. Началась война двух миров: изящной шпаги против тяжелого гаечного ключа.

— Терпите, — оборвал я их жалобы. — Они бесятся от бессилия. Война теперь — это расчет и механика. И без вас они — ничто. Без ваших рук «Бурлаки» встанут через версту, превратившись в груду бесполезного железа.

— Так-то оно так, — вздохнул Федька. — Но обидно, Петр Алексеич. Мы ж для них стараемся.

— Не для них — для России стараетесь, — отрезал я. — А на дураков не обижайтесь. Пусть болтают. Ваша задача — дело делать, чтобы шестеренки крутились.

Я бросил взгляд на Нартова. Опустив голову, Андрей нервно вертел в руках циркуль. Он прекрасно понимал, о чем говорят парни, — сам прошел через этот ад, когда я выдернул его из навигацкой школы и поставил над старыми, замшелыми мастерами.

— Ладно, — сказал я, резко меняя тему. — С офицерским снобизмом потом разберемся. Рассказывайте, как завод жил.

Лица присутствующих мгновенно уставились на Гришку. Ведь остальные были со мной, в посольстве. Магницкий дремал.

— Был тут… один, — отозвался юноша. — Порученец Светлейшего. Щеглов фамилия. Афанасий Кузьмич.

Стоило прозвучать этому имени, как атмосфера в зале мгновенно накалилась. Сам человек еще не появился, но его липкая, тяжелая тень уже накрыла нас с головой.

— Рассказывай, — приказал я. — Все выкладывай. Кто таков, из какой щели вылез, что творил.

Гришка тяжело вздохнул, собираясь с мыслями. Видно было, что воспоминания причиняют ему почти физическую боль.

Переглянувшись, Нартов с Дюпре лишь недоуменно пожали плечами. Фамилия им ни о чем не говорила. Оставляя завод, они передали дела Магницкому в идеальном порядке, будучи уверенными, что механизм продолжит работать как часы.

— Что он за птица? — спросил я.

— Гнида, — коротко и исчерпывающе припечатал парень. — Объявился здесь, Петр Алексеич, аккурат после того, как весть о вашей… кончине пришла. Прибыл с бумагой от Наместника. Гербовая, с печатями, все честь по чести. Дескать, назначен управляющим, дабы «сохранить и приумножить наследие героя».

Я кивнул. Ожидаемо. Алексей, при всей его скорби, не мог оставить стратегическое предприятие без присмотра. Но вот кадровый выбор…

— И как, сохранил?

— Как саранча на поле, — сплюнул Гришка. — Едва с возка слез — сразу в ваш дом заселился. Кабинет занял, в вещах рылся. Велел величать себя не иначе как «господин управляющий» и кланяться в пояс. Ходил гоголем: парча, трость с набалдашником. Орал на мастеров почем зря: «Я тут власть! Смирнов сгорел, его вольница кончилась! Теперь я решать буду, как работать!».

— В технологии лез? — внутри меня начала закипать холодная, расчетливая ярость.

— С ногами, — зло усмехнулся Гришка. — В механике он смыслит не больше, чем свинья в каменьях, зато гонору — на фельдмаршала. Устроил нам, прости Господи, «оптимизацию». Вызвал мастеров и орет: «Почто уголь дорогой жжете, ироды? Древесный, отборный? Торф берите, он втрое дешевле!». Мы пытались объяснить: «Афанасий Кузьмич, нельзя торф! Температуру не даст, да и сера в металл пойдет, сталь хрупкой станет, как стекло!». Куда там… Слушать не стал, ногами затопал: «Не умничать! Экономия должна быть! Я Наместнику доложу, что вы казну транжирите!».

Слушая это, Нартов побелел, превратившись в мраморную статую.

— И что? — выдавил он сдавленным голосом. — Вы жгли торф?

— Жгли, Андрей Константинович, — обреченно кивнул Гришка. — Куда деваться? Приказ письменный. Испортили две плавки. Броня для «Бурлаков» от простого удара молотком трескалась. Так он на нас же всех собак и спустил: «Вредители! На каторге сгною!».

Бесшумно скользнув в комнату, к разговору присоединилась Изабелла. Она сразу поняла, кого мы полощем.

— Не только уголь, Петр Алексеевич. Он пайки урезал. Мастерам, рабочим — всем. Заявил: «Слишком жирно живут, быдло. Хлеб да вода — вот им и вся еда». Люди от бескормицы болеть начали, а он в господском доме пиры закатывал, девок дворовых возил… — Она на секунду замялась, щеки тронул нежный румянец гнева. — А меня выселить пытался. Кричал, что «бабе» на казенном заводе не место, пусть в людскую идет.

Пальцы сами собой впились в подлокотники кресла, сжимая старое дерево до хруста.

— Он тебя тронул?

— Не посмел, — быстро ответила она, бросив теплый взгляд на ученика. — Гришка заступился. И мастера. Встали стеной, ломы в руки взяли. Сказали: «Если хоть палец на нее поднимет — завод встанет. И пусть нас вешают». Испугался «барин».

Я перевел взгляд на Гришку. Парень смущенно опустил глаза, ковыряя носком сапога половицу. Мой мальчик. Вырос, заматерел.

— Мерзавец, — сквозь зубы процедил Дюпре.

Картина складывалась отвратительная, но до боли знакомая. Типичный «эффективный менеджер» эпохи первоначального накопления капитала. Мелкий, алчный человечишка, поймавший бога за бороду и решивший, что мандат Наместника дает право на любой беспредел.

— И вы терпели? — спросил я. — Столько времени?

— А что нам оставалось, Петр Алексеич? — Гришка развел руками, показывая черные от въевшейся грязи ладони. — За ним — Алексей. Меншиков далеко, в Европе. Пойдешь против — бунт. В кандалы закуют и на дыбу. Он же бумагами тряс, печатями тыкал. «Именем Наместника!». Достал он всех, сил нет. Мастера его ненавидят люто. Если б вы не вернулись… точно бы кто-нибудь ему кирпич на голову уронил. Случайно. В темном переулке.

Кивнув, я подумал о вечном: система без присмотра гниет мгновенно. Человеческий фактор, будь он неладен. Стоило убрать жесткую руку, как изо всех щелей полезли тараканы.

— Где он сейчас? — деловито осведомился я. — Этот Щеглов.

— Здесь, — мотнул головой Гришка в сторону конторы. — В деревню укатил. Скоро приедет, чтобы отчет сдать Меншикову. Думает, Светлейший его похвалит за экономию казенных средств.

— Значит, он здесь… — протянул я, чувствуя, как в голове со щелчком встают на место детали нового плана. — Это хорошо. Это очень хорошо.

Этот человек был не просто вором. Он был раковой опухолью. Глаза и уши Наместника в моем доме, в моей лаборатории. Если он узнает, что я жив… Или если просто продолжит свое «хозяйствование»…

Его нужно убрать. Не физически — это слишком грубо, — а системно. Уничтожить.

— Он знает, что я… — я на секунду запнулся, подбирая слово, — прибыл?

— Знает, — подтвердил Федька. — Я ж ему докладывался. Мол, прибыл по казенной надобности, велено у Гришки-инструктора опыт перенимать. Он скривился, как от уксуса, буркнул: «Пусть в бараке сидит, нос не высовывает».

— Отлично. Пусть пребывает в блаженном неведении. Для него ты — новый поручик, а я — всего лишь «Гришка-инструктор», темный мужик из денщиков.

Поднявшись, я прошелся по залу, разминая затекшие ноги. Мозг работал четко, как хорошо смазанный механизм.

— Значит так. Щеглова я беру на себя. Но мне нужна ваша помощь.

— Что делать, Петр Алексеич? — Нартов вскочил первым, готовый хоть сейчас броситься в бой.

— Ничего особенного, Андрей. Не надо кирпичей. Просто… дайте ему веревку.

— Веревку? — не понял Дюпре, моргнув.

— Фигурально выражаясь, Анри. Дайте ему веревку, и пусть он сам себя на ней вздернет. Нам нужно, чтобы он совершил ошибку. Фатальную. Такую, которую не простит даже Меншиков, при всей его любви к деньгам. И даже Алексей. Воровство — это одно, на Руси воруют все. А вот вредительство обороноспособности…

Я в упор посмотрел на Нартова.

— Андрей, ты сказал, он на торфе настаивал?

— Ну. Экономил, сволочь.

— А если… если из-за этой грошовой экономии случится авария? Небольшая, но чертовски показательная. Например, прямо во время приемки новой партии брони Светлейшим?

Глаза Нартова хищно блеснули. Он мгновенно уловил суть.

— Броня треснет, — медленно произнес он. — Разлетится вдребезги.

— Именно. И мы преподнесем это Меншикову на блюдечке. Скажем: «Вот, Александр Данилыч, плоды управления вашего ставленника. Броня — дрянь, стекло. Солдаты погибнут, кампания будет провалена». Светлейший такое не спустит. Он за свои барыши и военную репутацию удавит собственными руками. А если броня плохая — контракта не будет.

Нартов кровожадно улыбнулся:

— Сделаем. Завтра же плавку поставим. На чистом торфе. Специально для дорогого гостя.

— А я, — подхватил игру Дюпре, в глазах которого заплясали бесенята, — подсуну ему на подпись смету на новый проект. С чудовищно завышенными расходами. Он жадный, в цифры вникать не станет, если я намекну на… скажем так, личный интерес. Я же инженером тут числюсь, он должен знать, что французы любят деньги.

— Вот и славно, — кивнул я. — Обложим его, как волка флажками. И пусть сам прыгает в яму.

Мы переглянулись. Команда снова была в сборе, единый организм, готовый перемалывать врагов. И у нас была цель.

Впрочем, Щеглов — это лишь тактический эпизод. Главная стратегическая проблема оставалась нерешенной: как работать дальше, сохраняя тайну? Как управлять огромным заводом, оставаясь призраком?

— Ладно, — отмахнулся я от тяжелых мыслей. — С Щегловым разберемся, это дело техники. Хм… А вы, я погляжу, теперь важные птицы? Работяги-поручики, надо же…

Парни рассмеялись, и напряжение, висевшее в воздухе, наконец отступило.

— Работа — она и есть работа. Грязная, нервная, зато без нее никуда, — хмыкнул Гришка, оттирая сажу с ладоней.

— Никуда? — Дюпре скептически выгнул бровь, смерив парня взглядом. — Вы просто смазываете колеса, mon ami. Это работа денщика, а не офицера.

Гришка усмехнулся, и в этой усмешке сквозило столько снисходительного превосходства практика, нюхавшего порох, над кабинетным теоретиком, что француз даже поперхнулся вином.

— Смазываем? — Подавшись вперед, новоиспеченный поручик хищно прищурился. — А вы, барин, видели, что происходит с «Бурлаком», когда его денщик, добрая душа, смажет? Салом свиным, да в мороз градусов под тридцать?

Дюпре равнодушно пожал плечами:

— Сало застынет. Коэффициент трения возрастет.

— Застынет? — Гришка хохотнул, словно ворон каркнул. — Оно в камень превратится! В граниты! Ось заклинит намертво, шатун вырвет с мясом, котел от натуги лопнет. И всё. Нет машины, груда лома. А солдатик стоит, глазами хлопает: «Я ж как лучше хотел, жирненько намазал!».

Обведя нас серьезным взглядом, он добавил:

— Мы не колеса мажем. Мы им мозги вправляем. Приезжая в полк, я первым делом не к сиятельным офицерам иду, а прямиком в обоз, к мужикам. Сгоняю их вокруг машины и тычу пальцем: «Гляди сюда, дубина стоеросовая. Видишь эту пипку? Это клапан. Шипит — значит, живая машина, дышит. Молчит — беги, сейчас рванет к чертям собачьим. А коли вода хлещет — значит, ты, ирод, прокладку перетянул, задушил механизм».

— И понимают? — с неподдельным интересом спросил Нартов.

— А куда им деваться? — пожал плечами Гришка. — Я ж не по уставу объясняю. Устав — он для грамотных, там буквы. А я им на пальцах. «Котел — это твое брюхо. Вода — это брага. Огонь — закуска. Перекормишь — лопнет. Недокормишь — сдохнет с голоду». Доходит мгновенно. Особенно когда пару раз по шее дашь для закрепления материала. Мы, Петр Алексеич, целую науку придумали. «Школу выживания железа». Картинки рисовали. Лубки. Угольком на доске. Красный цвет — «смерть», синий — «холодно», зеленый — «езжай». Даже самый темный рекрут, который право от лево не отличает, цвета-то знает.

— Лубки? — Дюпре подался вперед, его глаза загорелись. — Инструкции в картинках? Это… это гениально.

— Ну, не знаю насчет гениальности, — смутился Гришка, не привыкший к похвале от иностранца. — Но работает. Мы их заставляем эти картинки прямо на бортах машин малевать. Краской. Чтоб перед глазами было всегда: «Сюда лей, отсюда сливай».

Он тяжело вздохнул, и улыбка сползла с его лица.

— Только вот беда в другом. Офицеры. Им же невдомек, что машина — она живая. Они думают: раз железная, значит, терпеть должна. Гонят лошадей до пены, а потом на «Бурлака» пересаживаются и так же его нагайкой стегают. «Давай, родимый, жми!». А он не лошадь, ему остыть надо, продуться. Мы им толкуем: «Ваше благородие, нельзя так, поршня прогорят!». А они в ответ: «Молчать, хам! Выполнять приказ!».

— И что вы делаете? — спросил я.

— А мы хитрим, — Гришка заговорщицки подмигнул. — Устраиваем, так сказать, техническую поломку во благо. Механикам тайный знак даем — шапку ломаем или бровью ведем. Они, вроде как, машину ломают. Понарошку. Тягу сдернут или гайку на фланце ослабят. Машина встает, пар свистит, страшно. Офицер орет, а механик руками разводит: «Беда, барин! Сломалась! Чинить надо!». Пока «чинят» — она и остынет. И цела останется, и люди живы.

Нартов расхохотался, хлопнув себя по колену:

— Поломка во благо! Ай да молодцы!

— Ну, не совсем, наверное, поломка, — поправил Гришка. — Сбережение казенного имущества. Мы ж их спасаем. И технику, и дураков этих. Если б не наша школа, половина «Бурлаков» еще под Нарвой бы легла. Не от шведских ядер, а от дурости нашей беспросветной.

— А «Шквалы»? — не унимался Дюпре. — С ними как? Там механизм тонкий, автоматика, допуски.

— Со «Шквалами» беда, — помрачнел Гришка. — Клинят. От грязи, от перегрева. Солдат же как привык? Фузею кирпичом чистить, чтоб блестела. А тут зазоры микронные. Сунет он туда кирпич тертый — и всё, затвор на выброс. Мы их учим: тряпочкой, маслицем нежным… А когда в бою ствол раскаляется — так они, простите, мочатся на него. Прямо на кожух. Чтоб остыл. Это преображенцы со всем старанием ухаживают, а эти…

Дюпре брезгливо скривился:

— Barbares… Варвары…

— Зато стреляет! — горячо возразил Федька. — Вода-то в бою на вес золота, пить самим надо. А этого добра… всегда с собой. Воняет, конечно, когда парит, глаза режет, но зато пулемет работает без перебоя.

Слушая их, я ловил себя на мысли, что горжусь этими чумазыми парнями больше, чем собственными чертежами. Гришка, сам того не ведая, сделал то, до чего я, запертый в парадигме высшего образования, не додумался бы никогда. Он создал культуру эксплуатации. Грубую, примитивную, но работающую. Он перевел высокую инженерию на язык русского мужика, создал, черт возьми, интуитивно понятный интерфейс и написал мануал на заборах. Без этой прослойки мои изобретения остались бы просто дорогими, бесполезными игрушками, сломанными в первый же день.

— Молодцы, — сказал я тихо, но так, что в зале повисла тишина. — Вы — настоящая гвардия. Не та, что в парче и золоте на парадах паркет шаркает, а та, на хребте которой армия держится.

Переглянувшись с Федькой, Гришка густо покраснел, пробормотав:

— Ну, мы старались, Петр Алексеич. Как вы учили. Чтоб не стыдно было.

Разговор постепенно затих, уступая место уютному треску дров. Угли в камине подернулись седым пеплом. Потихоньку все разошлись, оставив меня наедине с мыслями. Даже Магницкий встрепенулся и уковылял к себе, хотя, по-хорошему, именно он, как временно исполняющий обязанности, должен был докладывать обстановку.

Оставшись один, я долго смотрел на затухающий огонь, понимая, что самая сложная битва еще впереди. И вести ее придется не пушками.