Инженер Петра Великого – 14

Глава 20

За окном, отбивая монотонный ритм, стучала капель. Весна 1709 года явилась в Игнатовское рано, но как-то робко, словно извиняясь за лютую зиму. Снег оседал, чернел, превращаясь в грязную кашу, непроходимую ни для полозьев, ни для колес. Распутица. Время, когда Россия замирает.

На столе, освещенный тусклым огарком, лежал ночной набросок. Красивый. Хищный профиль, огромные спицованные колеса, клубы дыма… На бумаге он летел. В металле же этот красавец либо не сдвинется с места, либо разлетится шрапнелью на первом перегоне.

Внутренний инженер безжалостно перечеркнул эстетику.

— Красиво, Петр Алексеевич, — пробормотал я в тишину. — Но глупо.

Чистый лист лег поверх испорченного. Начнем заново.

Проблема первая: Сердце.

«Бурлак» возил котел вертикально, напоминая самовар на колесах. На ухабах удобно — вода не плещется, уровень стабилен. Однако на скорости такой «самовар» с его заоблачным центром тяжести кувыркнется на первом же повороте.

Значит, кладем котел на бок. Горизонтально. Как пушку.

Тут физика бьет под дых. Топка сзади, дым должен выйти спереди. Если просто пустить огонь под брюхом котла, как под кастрюлей, половина тепла уйдет на обогрев ворон. КПД — как у костра в степи. Огонь нужно загнать внутрь. В воду.

В моем двадцать первом веке котлы прошивали сотнями дымогарных трубок, дробя пламя на ручейки для мгновенной теплоотдачи. Но здесь… Где взять сотню одинаковых, герметичных трубок? Как ввальцевать их в решетку без протечек?

Требуется простота.

Карандаш вывел одну большую жаровую трубу, проходящую внутри водяной рубашки. Сделаешь прямой — жар пролетит сквозь нее и вылетит в трубу, не успев отдать энергию.

— А если загнуть? — вопрос повис в воздухе.

Грифель начертил U-образный контур. Огонь идет от топки вперед, упирается в переднюю стенку, разворачивается и возвращается обратно. Двойной путь. Двойное время контакта. Двойная отдача.

Решение грубое, зато рабочее. Такую широкую и изогнутую трубу, мои котельщики склепают вмиг.

Проблема вторая: Дыхание.

Углю нужен воздух, много воздуха. Стационарным печам помогают трубы высотой с колокольню, создающие тягу. На паровоз такую дуру не водрузишь — снесет первым же мостом. С коротышкой же тяги не будет, огонь задохнется, машина встанет.

Как, черт возьми, заставить воздух свистеть в топке?

Ответ скрывался в самом принципе машины. Отработанный пар, вырывающийся из цилиндров после толчка поршня, мы обычно выбрасываем в атмосферу. Преступное расточительство.

Рука набросала конус — узкое сопло, направленное строго вверх, в основание дымовой трубы. Туда же подвел выхлоп.

Принцип пульверизатора: струя пара, вылетая с бешеной скоростью, увлекает за собой дым и газы, создавая в топке разрежение. Искусственный ветер. И самое гениальное: чем быстрее едет паровоз, тем чаще он «выдыхает», тем сильнее тяга и жарче огонь.

Машина сама себя подгоняет. Словно бегун: быстрее ноги — глубже дыхание.

Губы тронула улыбка. Тот самый «конус», сделавший Стефенсона богачом, теперь послужит России.

Проблема третья: Тряска.

На бумаге появились колеса — большие, чугунные, со спицами. Шатун, эта стальная рука, толкает колесо, заставляя его вращаться. Но сам шатун и палец кривошипа весят пуд. При вращении эта масса летает вверх-вниз, создавая чудовищный дисбаланс, словно к колесу телеги прилип ком глины. На сорока верстах в час такая вибрация разобьет рельсы и расшатает гайки самого паровоза.

Противовес.

Напротив кривошипа, прямо на колесе, я пририсовал массивный чугунный сегмент. Балансир уравновесит шатун, и колесо закрутится ровно, как волчок.

Карандаш стукнул о столешницу.

Передо мной лежал Он. Не игрушка, не фантазия — Машина. Каждый болт, каждая заклепка обрели вес и форму. В ноздри ударил фантомный запах масла, угля и раскаленного металла, а уши уловили ритмичное, мощное дыхание: «Чух-чух, чух-чух».

Зверь, рожденный бежать.

Осталось дать имя. «Бурлак»? Нет, это для гряземесов. «Петр»? Слишком много чести для железа.

Взгляд скользнул по плавным изгибам паропроводов, по округлости котла. Было в нем что-то… надежное. Жертвенное.

Я вспомнил. Огонь. Боль. Женщину, закрывшую меня собой. Любава. Она не увидит этого триумфа, лежа в сырой земле, но именно она спасла того, кто нарисовал это.

Перо нырнуло в чернильницу, и в углу листа появились крупные буквы:

«Локомотив № 1 „Любава“».

Пусть живет. Пусть бежит по рельсам, неся жизнь и силу. Это мой гештальт. Нужно отдать ей дань уважения.

В дверь тихонько поскреблись.

— Войдите!

На пороге возник Нартов. Заспанный, в накинутом на плечи тулупе, он держал оплывшую свечу.

— Не спится, Петр Алексеевич? — зевнул механик. — Уж третьи петухи.

— Не до сна, Андрей. Иди сюда. Смотри.

Я развернул чертеж.

Нартов подошел, щурясь, поставил свечу и вгляделся в линии. Сон слетел с него мгновенно, глаза расширились.

— Это… что? — прошептал он. — Котел лежит? А труба внутри петлей? Пар куда? В дымоход?

— Это будущее, Андрей. Стальной узел, который свяжет Россию.

Палец механика скользил по чертежу, губы шевелились, высчитывая ход поршня.

— Балансиры… — бормотал он. — Умно. Чтоб не било. А колеса? Чугун лопнет.

— Бандажи. Стальные. Из той самой, пружинной стали. Нагреем, насадим — намертво.

Он поднял на меня горящий взгляд.

— Сделаем?

— Сделаем! — выдохнул он. — Только металла надо… прорву. И трубу согнуть — та еще задача.

— Согнем. И металл найдем.

Нартов ушел, унося чертеж в памяти.

Нам нужна сталь — много и отличного качества. Но она утекает.

Я выдвинул ящик стола. Пальцы сомкнулись на рукояти трофейного пистолета. В голове сложилась цепочка: оружие убийцы, химический анализ, пропажи. Кто-то ворует мою сталь, сплавляя ее врагам. Строить «Любаву», имея в тылу крыс — самоубийство.

Я почти целый день возился с пистолетом, делал анализ, проверял химсостав, крутил пистолет в руках, пока не принял решение. Пора проверить еще одну идею. И для этого мне снова понадобится Нартов.

Литейный был жаром преисподней. Ухали молоты, сотрясая грунт, в горнах ревело голодное пламя, а воздух, казалось, можно было резать ножом — такой плотной взвесью висели в нем сернистый дым и угольная пыль.

За стеклянной перегородкой конторки, единственном островке относительной тишины, сгорбился Нартов. Голова в руках, плечи опущены — словно карточный игрок, спустивший всё до последнего медяка.

— Что-то не сходится, Андрей? — я захлопнул за собой дверь, отсекая цеховой грохот.

Механик вздрогнул. На меня уставились красные, воспаленные от бессонницы и дыма глаза.

— Да, Петр Алексеевич.

Амбарная книга развернулась ко мне, являя страницы, испещренные торопливой, пляшущей клинописью писаря Щеглова.

— Любуйтесь. «Партия четырнадцать. Пережог». «Партия семнадцать. Свищи». «Двадцатая. Непровар».

Палец Нартова с силой ткнул в итоговую графу.

— Тонны. Тонны лучшего нашего уклада списаны в утиль. Якобы торф сырой.

— Щеглов экономил, это не новость, — пожал я плечами.

— Экономил? — Нартов горько усмехнулся. — Брак — это металл. Плохой, кривой, но металл. Его переплавляют. Пускают на гвозди, на скобы. Он должен лежать на отвале, среди шлака.

Он поднял взгляд, и в глубине зрачков плескался липкий страх.

— Я был на отвале утром, после нашего разговора. Пусто. Шлак есть, зола есть. Слитков — ни одного.

Даже так?

Тяжелый трофейный пистолет глухо стукнул о столешницу, прижав собой раскрытую книгу расходов.

— Вот она, наша сталь, Андрей.

Нартов уставился на оружие, как на ядовитую змею.

— Тот самый?

— Из которого в Алексея стреляли. Наша плавка. Уверен.

— Значит… — лицо механика посерело. — Щеглов продавал?

— Сбывал под видом мусора. А покупатели ковали из нашей стали стволы и направляли их на нас же.

Пистолет вернулся в карман. Картина прояснилась. Щеглов — винтик, пособник, вольный или невольный. Но он сбежал, а канал сбыта остался. Скупщики где-то здесь, рядом. Ждут новую партию. Голодные.

— Андрей, — я перехватил взгляд механика. — Мы их накормим.

— Чем?

— Сталью. Они жаждут наш уклад? Они его получат. Сполна.

Придвинув чистый лист, я набросал схему шихтовки.

— Сварим им партию. Специальную. «Бракованную». Пустим слух, что мастер запил или свод печи треснул. Спишем пудов пятьдесят и вывалим на дальний полигон. Ночью. Без охраны.

— Утащат же, — нахмурился Нартов.

— Обязаны утащить. В этом суть. Только сталь будет с сюрпризом.

— С каким?

— С медью.

— Медь? В уклад? — брови Нартова поползли на лоб. — Но это же…

— Да, красноломкость.

Механик осекся, понимающе кивнув. Страшный сон любого кузнеца. В холодном виде такой сплав выглядит безупречно: твердый, блестящий, звонкий. Но стоит сунуть заготовку в горн, нагреть до ковочной температуры — и медь, расплавившись раньше железа, проникнет между кристаллическими зернами. Связи рухнут.

— Попытаются отковать пружину, ствол или замок, — жестко усмехнулся я, — и металл рассыплется в труху прямо под молотом. Они потеряют время, деньги и инструменты. Моя маленькая техническая месть.

— Жестоко.

— Справедливо. Но мало испортить им жизнь, надо узнать, кто придет за «подарком».

Уголек скрипнул по бумаге, выводя знак. Круг, внутри — три линии, сходящиеся в центре. Пацифик. Куриная лапка.

— Что это?

— Знак, — сказал я без тени улыбки. — Древний символ. Означает «Мир».

— Мир?

— Мир праху того, кто это купит.

Я постучал пальцем по рисунку.

— На каждом слитке, в глубине литника, там, где откусывают прибыль, поставишь это клеймо. Незаметно. Чтобы, когда мы их накроем, они не смогли пролепетать: «На дороге нашли». Это будет наша черная метка.

— А как накроем?

— Ушаков поможет. Сейчас отстучим ему депешу по телеграфу.

Нартов потер руки, глаза его загорелись.

— Сделаем, Петр Алексеевич. Шихту заложим сегодня же. Меди у нас — завались.

— Действуй. И запомни: ни души. Даже Федьке ни слова. Знаем только мы двое.

— Могила.

Я вышел в цех. План ловить крысу на живца всегда сопряжен с риском, но другого пути выманить врага из норы не существовало. Я отдавал ресурс — пусть отравленный, но ресурс.

В соседней каморке дремал телеграфист возле аппарата — моей гордости, простой системы с качающейся стрелкой.

— Пиши. «Петербург. Брюсу. Ушакову. Щеглов гнал сталь на сторону. Скупщики — иностранцы. След ведет к покушению. Небылицын».

Аппарат застрекотал. Ушаков вытрясет из Щеглова душу, если найдет, но скупщики здесь.

— Пиши еще. Лично Ушакову. «Готовлю приманку. Партия стали на Дальнем полигоне. Срок — три дня. Присылай людей».

Дни потянулись томительно, словно патока. Нартов сварил плавку мастерски. Сталь вышла на загляденье — серая, плотная, звонкая. Никто бы не догадался, что внутри — металлургический яд. Слитки свалили небрежной кучей за старым сараем, на краю леса.

Слухи поползли по слободе, как тараканы. В кабаках грузчики, понизив голос, судачили о барской дурости: «добра на тыщу рублев в овраг свалили».

Наживка ушла на дно, крючок остро заточен.

Оставалось ждать. Вглядываясь в ночную черноту за окном, я почти физически ощущал скрип колес чужих телег, крадущихся за моей «медленной смертью». А где-то в подлеске, сливаясь с мраком, притихли люди Ушакова.

Чертеж «Любавы» распластался на столе. Хороша. Но локомотив — лишь голова. Без хвоста, без тела этот стальной зверь бесполезен. Ему нужен состав.

Поставь на рельсы обычные телеги — они рассыплются через версту. Жесткости никакой, оси на скорости сгорят, тормозов нет, а главное — вагоны перебьют друг друга, как глиняные горшки в мешке.

Грифель коснулся чистой бумаги.

— Платформа.

Цельнометаллическая? Красиво, но разорительно. Железо нужно на стволы, рельсы и котлы. Значит, возвращаемся к истокам: старый добрый дуб. Брус «двадцатка», силовая рама — клеть, намертво стянутая болтами и коваными уголками. Дешево и сердито. При модернизации заменим на металл, если будет избыток оного.

Теперь ноги. Колесные пары. Ось должна быть стальной, мощной. Колеса — чугунные, с ребордой, чтобы держали колею.

Стук в дверь, и в кабинет ввалился Нартов, распространяя резкий запах окалины и масла. Не спалось ему, бедолаге. Механик яростно тер руки ветошью. Я молча развернул к нему эскиз ходовой части.

— Колеса… — Нартов прищурился, вглядываясь в линии. — Литые? Блином?

— Спицованные. Как у кареты, только чугун.

— Блажь, Петр Алексеевич. Отлить сплошной диск проще. Вдавил форму в землю — и лей.

— И получишь пуд мертвого веса на каждое колесо. Нам лишнюю тяжесть возить ни к чему. К тому же литой «блин» от резкого удара лопнет, а спицы спружинят. Сопромат, Андрей.

Механик почесал затылок, смиряясь, но тут же ткнул грязным пальцем в узел буксы.

— А это что за сундук на оси?

— Это, друг мой, спасение от дегтярного ведра. Ось крутится не в дереве и не в открытом железе. Она лежит в бронзовом вкладыше, а снизу — ванна с маслом. Колесо вращается, захватывает смазку — само себя поит.

— Вытечет же, — скепсис в голосе Нартова был осязаем.

— Не вытечет. Сверху крышка на болтах, а здесь, на выходе оси — войлочный сальник, салом пропитанный. Герметично.

— Хитро… — хмыкнул он. — Как в часах, только с маслом. Но масла уйдет — море!

— Меньше, чем дегтя на обозы. Там оно на землю капает, а тут — замкнутый цикл. Залил раз в месяц — и забыл. И ход мягкий, как по льду.

Карандаш перескочил на сцепку.

— Если просто связать вагоны цепью, — объяснял я, рисуя векторы сил, — при трогании порвут друг друга рывком. При торможении — наоборот: задний влетит в передний. Разобьют друг друга в щепки.

— Подушки привязать?

— Почти. Буфера.

На торцах рамы появились круглые тарелки на штоках.

— Внутри рамы — мощная пружина. Или, на худой конец, набивка из прессованного конского волоса. Вагоны сближаются, бьются тарелками, пружина сжимается — удар гаснет.

— Пружины… — протянул Нартов с тоской. — Опять сталь особая нужна.

— Нужна. Без нее никак, иначе состав рассыплется на первом же уклоне.

— А тормозить чем? Паровоз один такую махину не удержит.

— Вагоны помогут. Вот штурвал на площадке. Крутишь винт, он давит на рычаг, колодка вгрызается в колесо.

— Каждое колесо крутить? — ужаснулся механик. — Это ж сколько людей надо!

— На каждом вагоне — кондуктор. Свисток паровоза — сигнал. Крутят синхронно, как гребцы на галере.

Нартов оторвался от чертежа, и в его взгляде сквозило священное подобострастие перед сложностью задачи.

— Не телега это, Петр Алексеевич. Механизм. Огромный, на версту растянутый часовой механизм.

— Система, Андрей. И она будет работать.

Механик ушел, загруженный идеями. За окном — глухая ночь. Ветер стих, уступая место мерному тиканью маятника и скрипу пера.

Усталость навалилась на плечи тяжелым мокрым тулупом. Но это была правильная усталость. Скелет новой армии создан. Осталось нарастить на него мясо.

Рваный, как старая рогожа, сон был полон бесконечных рельсов, уходящих в туман, и волков, бегущих по шпалам с клацаньем стальных челюстей. Из кошмара выдернул стук в дверь — негромкий, но властный, не терпящий возражений.

Засов лязгнул, впуская Андрея Ивановича Ушакова.

Вид у начальника Тайной канцелярии был такой, словно он голыми руками завалил медведя. Мундир в грязи, на сапогах — комья глины, на щеке набухает сукровицей свежая царапина. Зато в глазах горит холодный, сытый огонь гончей, загнавшей лису.

— Войдите.

Ушаков шагнул через порог, прихрамывая. В кабинет ворвался запах пороховой гари, прелой листвы и чего-то резкого, металлического. Запаха чужой крови.

— Взяли, — бросил он, тяжело падая в кресло. — Всех.

Вода из графина плеснула в стакан. Ушаков пил жадно, проливая на мундир, после чего вытер губы тыльной стороной ладони, оставляя грязный развод.

— Докладывай, Андрей Иванович.

— Явились под утро. Три фургона, крепкие, на высоких колесах, крытые добротной парусиной. Работа немецкая, не наши телеги. Возчики — местные, наемные из слободы, а вот охрана…

Усмешка Ушакова не сулила ничего хорошего тем, кто угодил в его подвалы.

— Охрана серьезная. Пятеро. Двигались грамотно. При себе мушкетоны, за голенищем — ножи. Наемники. Судя по говору — поляки.

— Бой был?

— Короткий. Мы их ждали. Двоих взяли сразу, едва те схватились за пистолеты. Остальных спеленали. Старшего я лично брал. Пытался бумаги проглотить.

— Успел?

— Подавился. — Ушаков хлопнул себя по карману. — Пришлось помочь выплюнуть.

На стол лег измятый, запятнанный бурой слизью лист. Ушаков брезгливо разгладил его ладонью. Накладная. Немецкий готический шрифт, педантичные графы.

— «Груз железа ломаного. Получатель — торговый дом „Мюллер и сыновья“, Рига».

— Рига… — эхом отозвался я. — Порт.

— Именно. Дальше морем в Любек. И по рекам на юг.

На столешницу шлепнулся, глухо звякнув, увесистый кожаный кошель.

— Взято у старшего. Плата за товар и аванс за следующую партию.

Тесемки поддались, и содержимое высыпалось на дерево. Золото. Новенькие, тяжелые монеты, тускло мерцающие в свете лампы. Одна из них легла в мои пальцы, поднесенная к огню.

На аверсе — профиль императора Иосифа I в лавровом венке. На реверсе — двуглавый орел с мечом и скипетром. Дукаты. Австрийские. Чеканка Вены, 1709 год. Свежие, только с монетного двора, с острыми, не обмыленными краями. Неожиданно. Либо они идиоты, либо это попытка подставить.

Взгляд уперся в Ушакова.

— Вена?

— Вена. Возчик, тот, что помоложе, раскололся при одном виде кнута. Нанимал их пан с немецким акцентом. Платил щедро, золотом. Требовал именно эту сталь. «Русскую».

— Зачем им наш металл? — я вертел дукат в пальцах. — У них своей полно. Штирийская руда, лучшие оружейники Европы…

— Есть, — кивнул сыщик. — Да только их хваленая сталь на русском морозе лопается, как стекло. Пружины не держат. А наша — вязкая, живая. Пронюхали, ироды. Сварить аналог не могут — то ли руды такой нет, то ли секрет не дается. Вот и тащат.

Пазл сложился с сухим щелчком.

Австрия ведет двойную игру. Готовится к войне, и явно не с турками. Османы воюют саблями, им сложные пружинные замки без надобности. Вена готовится к войне машин. К войне на Севере. С нами.

Пистолет киллера, чуть не убивший царевича Алексея, был сделан в Вене. Из нашей стали, вывезенной такими же «ночными» обозами полгода назад. Круг замкнулся.

— Значит, пытаются наладить производство?

— Пока только замки, — ответил Ушаков. — Но лиха беда начало. Наладят поставки — через год у них будет оружие, способное потягаться с нашим.

Пальцы сжались, пряча монету в кулак. Золото грело кожу, но от него веяло могильным холодом.

Началась война нового типа. Не за территории, не за истинную веру, а за ресурсы и технологии. Промышленный шпионаж образца восемнадцатого века. Вена поняла, что мы ушли в отрыв, и теперь пытается срезать угол, воруя идеи и металл.

— Что с пленными?

— В подвале. До утра посидят, подумают. А потом… потом я займусь ими всерьез.

— Щеглов?

— Поет как соловей. Глупец даже не понял, что его использовали втемную. Найдем посредника, который сводил его с австрийцами.

Ушаков поднялся, потягиваясь до хруста в суставах.

— Пойду, Петр Алексеевич. Дела. Протоколы писать надо, пока память свежая.

— Иди, Андрей Иванович. Спасибо. Большое дело сделали.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с рассветом. За окном прокричал первый петух, и тут же, перекрывая сельскую пастораль, заревел заводской гудок — хриплый, мощный голос новой эпохи.

Взгляд скользнул по столу. Чертеж «Любавы» — стальные жилы, которые свяжут Россию. И австрийский дукат рядом.

Два символа на одном столе. Прошлое и будущее. Паразитирование и созидание.

— Ну что ж, — сказал я в пустоту. — Попробуйте угнаться.

Монета полетела в ящик стола, к трофейному пистолету.

Теперь вопрос стоял ребром: кто построит быстрее. Кто успеет первым подвезти снаряды. Кто первым поставит паровоз на рельсы.

Я снова склонился над чертежом.