История (не) Белоснежки

Глава 19 О изменениях и угрозах

Бухгалтерия, наконец, заработала в полную силу. В просторной и светлой комнате с окнами, выходящими во внутренний двор, кипела работа. Лина и Томас под моим началом создали костяк нового учреждения. Их обучали новой системе с нуля, и энтузиазм их был заразителен.

Каждого нового кандидата в расширенный штат Бухгалтерии я принимала лично. Это занимало время, но было необходимо. Я искала не просто грамотных людей — я искала тех, в чьих глазах читался не страх или подобострастие, а интерес к самой работе, к порядку, к логике цифр. Сын кузнеца, увлечённый геометрией. Дочь трактирщика, тайком учившаяся читать по старым книгам путешественников. Отставной сержант, вёл учёт с педантичной точностью. Я беседовала с каждым, спрашивала об их жизни, смотрела на их пробные работы. Лина и Томас давали свои рекомендации, и я к ним прислушивалась. Постепенно костяк нового государственного аппарата обретал плоть.

Проект Годфрея тоже начал приносить первые плоды. Буквально. На выделенных под эксперимент участках королевских земель, куда Геральдис направил скупые, но тщательно дозированные потоки магии от новых кристаллов, взошли первые зелёные побеги. Землемер являлся ко мне каждую неделю с подробнейшим отчётом, его обычно сухое лицо теперь постоянно озаряла сдержанная, но довольная улыбка. Результаты, по его словам, превосходили самые смелые ожидания. Урожай обещал быть ранним и обильным. Я уже планировала, как первую часть этого урожая — пшеницу, ячмень и овощи — распределить по самым бедным кварталам столицы и голодающим деревням.

Но над всеми этими, пусть и сложными, но созидательными заботами, висела тень. Тень, имя которой было — Фальк.

И эту тень, наконец, удалось схватить.

Капитан Маркус вошёл в мой кабинет после обеда. В его глазах горел холодный, победный огонь.

— Ваше Величество. Операция завершена. Все заговорщики в столице, чьи имена нам были известны, взяты. И… — Он сделал едва заметную паузу. — … и сам герцог Фальк. Взят под стражу на своей же вилле в южных землях, когда пытался бежать. Его люди оказали сопротивление, но недолгое. Теперь он в отдельной камере в подземельях замка. Он требует аудиенции.

Сердце ёкнуло, смесь облегчения и новой, острой тревоги.

— Я его приму, — сказала я, вставая.

Я приказала привести его в один из залов судебных слушаний — мрачное, высокое помещение с дубовым столом и факелами в железных бра. Я сидела во главе стола. Со мной были лорд Эдгар с папкой документов и капитан Маркус с двумя гвардейцами у дверей.

Ввели Фалька. Его руки были скованы за спиной, дорогой камзол порван и испачкан пылью, но осанка была по-прежнему горделивой. Его глаза, холодные и острые, нашли меня в полумраке и впились, словно шипы.

— Моргана, — произнёс он, и в этом обращении не было ни родственности, ни уважения, лишь ядовитая фамильярность. — Как мило с твоей стороны принять меня без лишних церемоний.

Я молчала, давая ему говорить.

— Ты думаешь, это конец? — он усмехнулся, оскалив зубы. — Это только начало. Ты не понимаешь, с чем играешь. Народ ненавидит тебя. Он голодает. Он видит, как ты тратишь последние крохи из казны на каких-то шарлатанов-магов и странные эксперименты на полях, вместо того чтобы просто дать им хлеба!

Он сделал шаг ближе, его глаза горели фанатичной убеждённостью.

— Народ тебе не верит. И как только напряжение достигнет предела, как только в городе вспыхнет первый бунт — а он вспыхнет, я тебя уверяю — соседнее королевство Вальдран не станет ждать приглашения. У них есть договорённость с… некоторыми людьми в моём окружении. Они вторгнутся под предлогом защиты законных прав наследницы, Белоснежки, от безумной узурпаторши. И народ, поверь мне, встретит их как освободителей. Твои жалкие отряды гвардии разбегутся или перейдут на их сторону.

Он злорадствовал, видя, как каменеет моё лицо. Его план был чудовищно прост и, увы, логичен в условиях средневековья.

— Так что наслаждайся своей победой, Моргана, пока можешь. Потом ты либо умрёшь в огне восстания, либо будешь склонять голову перед королём Вальдрана, который посадит на трон меня. А тебя… тебя ждёт монастырь или плаха. Выбор невелик. Часы тикают.

Он стоял, тяжело дыша, пожиная плоды своего монолога. В его словах была чудовищная, отвратительная логика. Я менялась, но память о старой Моргане была жива. Доверие нужно было заслужить, а времени, как всегда, не хватало.

Вместо страха или гнева меня охватила усталая, леденящая пустота. Я посмотрела на него, этого человека, отравленного обидой и жаждой власти, и просто кивнула охранникам.

— Уведите его в ту же камеру. Без права переписки и свиданий.

Его уводили, но он шёл, не опуская головы, и его последний взгляд, брошенный через плечо, был полон уверенности в своей победе.

Я долго сидела в пустом тронном зале, ощущая тяжесть его слов. Да, мы обезглавили заговор. Но если в городе действительно были заложены бомбы недовольства, готовые взорваться по сигналу… Часы и правда тикали.

Все мои реформы, все попытки навести порядок — в глазах голодного, отчаявшегося народа они могли выглядеть как непонятные и ненужные затеи, отнимающие последние ресурсы. А обещание хлеба и порядка от сильного правителя, да ещё и с поддержкой извне… Это был классический сценарий переворота.

— Ваше Величество, — осторожно начал лорд Эдгар. — Нужно срочно усилить гарнизон, проверить лояльность командиров, подготовить город к обороне…

— Обороне от кого? — перебила я его, поднимая голову. — От собственного народа, который может выйти на улицы с криками «Хлеба!»? Или от армии Вальдрана, которая войдёт как «освободитель» по их приглашению?

Я не могла усидеть на месте. Мне нужно было думать, а тревога съедала все мысли. Я оставила Эдгара и Маркуса обсуждать меры безопасности и почти бегом направилась в свои покои. Была только одна вещь, одно место, где я могла найти хоть какое-то успокоение, хоть какую-то ясность.

Я ворвалась в спальню, захлопнула дверь и, не отдергивая покрывало, прижалась лбом к холодной ткани, наброшенной на зеркало.

— Ксил?

Поверхность стекла тут же отозвалась лёгкой рябью.

— Я здесь. Я всё видел.

— Что мне делать? — вырвалось у меня. — Он прав? Народ… они действительно ненавидят меня до такой степени? Все мои попытки…

— Войди, — мягко сказал Ксил.

Я протянула руку, и привычное ощущение прохладного, упругого перехода обволокло меня. Я оказалась в сером тумане, и его рука уже ждала, чтобы принять мою, а затем обнять меня. Я прижалась к нему, вдыхая странный, неземной запах — дым, старые книги, озон.

— Он пытается играть на твоих страхах, — сказал Ксил, ведя меня вглубь не-пространства. — Часть правды, замешанная на лжи. Он прав, что народ опасается тебя. Они хотят хлеба и безопасности. Но я сильно сомневаюсь, что бунт случится в ближайшее время. Твои реформы, твои шаги — они видят их. Раздача еды после урожая, который скоро будет, станет мощным аргументом. Также, Маркус держит под колпаком его агентов.

Его слова звучали разумно, но тревога сидела где-то глубоко, холодным червячком.

Он повёл меня туда, где туман сгустился, образовав подобие мягкого, тёплого ложа, лишённого формы, но уютного. Мы сели рядом.

— Расскажи мне о себе, — сказала я, глядя в его меняющиеся глаза. — Каким был твой мир?

Он задумался, его пальцы переплелись с моими.

— Он был… ярким, — начал он медленно. — Полным энергий, цветов, которых нет здесь. Не было таких жёстких границ между материей и духом. Мы были свободны в своих формах. Но и иерархия была жёстче. Сильный пожирал слабого. Я был… не самым сильным. Но хитрым. Любопытным. Меня манили отголоски других реальностей, в том числе и этой. За это любопытство меня и поймали. А твоя бабушка была отчаянной. Она хотела оставить тебе защитника любой ценой.

— А ты скучаешь по тому миру?

— Иногда. По ощущению полёта. По буйству красок. Я был свободен, но одинок по-своему. Здесь я в клетке, но… я не один.

— Покажи мне, — попросила я. — То, что помнишь.

И он показал. Вспышки ослепительного света, пейзажи из сгустков чистой энергии, пение кристаллических сфер. Это было ошеломляюще красиво и совершенно чуждо. А потом он показал свои воспоминания уже отсюда, из зеркала. Долгие годы наблюдения за жизнью замка, за старой Морганой, за её страхами и жестокостью. Скуку, переходящую в отчаяние. И наконец — моё пробуждение. Его изумление, настороженность, а затем медленно растущий интерес.

— А теперь ты, — сказал он. — Покажи мне свой мир снова.

Я показала разные воспоминания: о школе, о детях, чьи глаза загорались, когда они что-то понимали. О скучной, но такой важной работе бухгалтера, где каждая цифра находила своё место. О родителях, о которых я слишком поздно вспомнила, когда их уже не было. О долгой, унизительной болезни, отнимающей всё по крупицам. О страхе и одиночестве в больничной палате. Он воспринимал это молча, но его эмоции текли ко мне: сочувствие, грусть, а в конце — острое, почти болезненное понимание.

Мы просидели так, обмениваясь воспоминаниями и тишиной, долгое время. И это было больше, чем разговор. Это было слияние опытов, странное и глубокое утешение. В какой-то момент я наконец почувствовала, что внутренняя дрожь утихла.

— Спасибо, Ксил.

— Всегда, Моргана.

Потом мы вернулись к нашим вечерним традициям. Иногда он показывал мне фрагменты из жизни королевства, которые видел за долгие годы — смешные, грустные, поучительные. Иногда я «прокручивала» для него в памяти фильмы из своего прошлого. «Звёздные войны» привели его в полный восторг и породили миллион вопросов о «силе» и «джедаях». «Властелин Колец» он воспринял с серьёзным интересом, находя параллели с магией этого мира. Это был наш общий, тайный мир, островок спокойствия среди бурь.

Иногда мы звали Белоснежку. Для неё мы представляли эти сеансы как «путешествия Ксила по другим мирам». Она, конечно, не знала о моём истинном происхождении, но охотно принимала игру. Я показывала ей добрые, поучительные мультфильмы вроде «Короля Льва» или «Истории игрушек», объясняя мораль простыми словами. А потом мы начали «Гарри Поттера». Для неё это была захватывающая сказка о мальчике-волшебнике, для меня — ностальгическое путешествие, а для Ксила — бесконечный источник тем для дискуссий о природе магии, школе, дружбе и выборе. Белоснежка смотрела, затаив дыхание, её вопросы становились всё глубже. Она сопереживала героям, осуждала злодеев, и в её глазах загорался тот самый огонёк, ради которого, наверное, и стоит становиться учителем. Эти вечера сблизили нас троих странной, тёплой связью.