История (не) Белоснежки

Глава 26 О книгопечатании

Передо мной на столе лежала груда исписанных мной листов — черновики сказок, которые я набросала по памяти. «Золушка», «Спящая красавица», «Красная Шапочка», «Гадкий утенок», «Дюймовочка», «Гензель и Гретель», и другие, те, что я еще не успела рассказать Белоснежке. Я просматривала их одну за другой, и у меня вновь свело живот от осознания масштаба задачи. Переписать всё это от руки каллиграфическим почерком в едином стиле, оформить поля, иллюстрации… На это ушли бы многие дни. А времени до дня рождения оставалось чуть больше недели.

Из зеркала, будто в ответ на мою беспомощность, прозвучал тихий, бархатный голос:

— Ты же помнишь заклинание, которое использовала для чертежей станка. Оно вытаскивает знание из памяти и материализует его на бумаге. Почему бы не применить его к тексту?

Я замерла. Ксил был прав. Заклинание-фокус, которое он дал мне для работы со станком. Принцип тот же: чётко представить конечный результат, сконцентрироваться и направить поток памяти на материальный носитель. Нужно лишь сосредоточиться на готовом тексте, а не на разрозненных воспоминаниях и технических деталях.

Но одного заклинания было мало. Нужна была идеальная «основа» — чистые листы, уже подготовленные, с расчерченными полями, местами для будущих иллюстраций. Чтобы магия перенесла на них не хаотичную массу слов, а готовые, аккуратные страницы.

Я позвонила в колокольчик и попросила Фриду принести мне пачку самого качественного, гладкого пергамента, какой только найдется в запасах, а также тонкую серебряную иглу для разлиновки. Пока она ходила, я приготовила чернила и несколько острых перьев.

Когда материалы были доставлены, я принялась за работу. Сначала я аккуратно, с помощью линейки и иглы, нарисовала на каждом листе ровные поля — узорные рамки по краям, оставив место для будущих иллюстраций. Это было монотонно и успокаивающе. Потом я сложила перед собой черновики, взяла в руки первый чистый лист и положила на него ладони.

Я отложила перо, потянулась, чувствуя, как заныла спина. Затем взяла первый размеченный лист, положила его перед собой на чистую поверхность стола. Я закрыла глаза, отогнала посторонние мысли и погрузилась в текст «Золушки». Я представила его, словно отпечатанном идеальным шрифтом. Затем, сделав глубокий вдох, я произнесла тихие, шипящие слова заклинания, которые Ксил дал мне для чертежей.

Сначала ничего не происходило. Потом я почувствовала легкое головокружение, будто что-то тонкое и невесомое потянулось из глубины моего сознания к кончикам пальцев. Под моими ладонями пергамент зашелестел. Я открыла глаза и осторожно отняла руки.

На листе, прямо поверх нарисованных мной полей, ровными, четкими строчками, идеальным почерком писца-каллиграфа, был напечатан текст. Тот самый, что лежал в черновике. Буква в букву, слово в слово.

Это был чёткий, каллиграфический книжный шрифт, какой я видела в лучших манускриптах библиотеки. Текст сказки о Золушке появлялся сам собой, без помарок, без клякс.

Я затаила дыхание, наблюдая за чудом. Когда последняя строка была дописана, я осторожно сдвинула готовый лист и подложила следующий, чистый. Снова концентрация, снова тихое произнесение формулы. И снова пергамент оживал под моими руками.

Так, лист за листом, я провела весь остаток дня и весь следующий. Это было изматывающе. После каждых трёх-четырёх страниц меня накрывала волна свинцовой усталости, приходилось делать перерывы, пить крепкий чай с мёдом, который приносила Фрида, просто сидеть с закрытыми глазами. Но результат того стоил, скорость была несравнима с ручным переписыванием. К концу второго дня передо мной лежала готовая, чистая рукопись. Все сказки, все истории, аккуратно переписанные магическим образом. Оставалось только сшить листы и оформить переплёт. Но это была уже задача для мастеров.

Пока я занималась книгой, в замке кипела другая работа. Из мастерских доносился стук молотков, скрежет пилы, звон металла. Гутенберг, получив неограниченные ресурсы, мои чертежи и описания, работал как одержимый. То, что я смогла ему предложить, потрясло его до глубины души и перевернуло все его прежние идеи. Я описала ему устройство, где оператор не собирает текст из отдельных литер вручную, а просто… нажимает на клавиши с буквами.

Их усилия увенчались успехом быстрее, чем я могла надеяться. Вечером на шестой день после начала работ ко мне в покои, запыхавшийся и перепачканный сажей, явился Геральдис.

— Получилось, Ваше Величество! — выпалил он, едва успев поклониться. — Прототип собран.

Мы спустились в просторное помещение в цокольном этаже замка, отведённое под мастерскую. В центре комнаты стояло некое сооружение, но это было не похоже ни на один пресс или станок, которые я могла себе представить. Передо мной стояла механическая пишущая машинка.

Под его руководством механики и маги создали не станок, а нечто совершенно новое. Чертежи, вызванные из моей памяти заклинанием, дали основу, но воплотить их в металле и дереве в таком масштабе и с нужной точностью без магии было бы невозможно.

Сердцем устройства стала сложная система рычагов и пружин. Каждая клавиша на деревянной клавиатуре была соединена с длинным, изящным рычажком, на конце которого крепилась металлическая литера — зеркальное изображение буквы. Над местом, где должен был появляться оттиск, горизонтально перемещалась каретка с закрепленным в ней листом плотной бумаги. Между бумагой и ожидающими своего часа литерами проходила широкая лента из пропитанной специальными чернилами ткани. Магия была вплетена в саму ткань — алхимический состав чернил, разработанный совместно Геральдисом и аптекарями, был вязким, быстросохнущим и не растекался, а заклинания стабилизации не давали ленте пересыхать или пачкаться.

Когда оператор нажимал клавишу, рычаг с литерой резко устремлялся вперед, ударял по чернильной ленте и отпечатывал букву на бумаге.

Когда строка подходила к концу, раздавался тихий звонок. Тогда оператор правой рукой брался за большой рычаг возврата каретки. Одним движением он сдвигал каретку обратно в начало строки, а специальный механизм внутри, с щелчком, поворачивал вал с бумагой, прокручивая лист на заданный междустрочный интервал. Это движение также было облегчено и сглажено магией, делая его легким и точным.

Руны тихо светились, когда машинка была в работе, обеспечивая невероятную точность удара, отсутствие вибрации и защиту механизмов от износа.

Сам Гутенберг стоял у станка. Он выглядел измождённым, но его глаза горели лихорадочным, торжествующим огнём. При виде меня он попытался выпрямиться.

— Ваше Величество. Позвольте продемонстрировать.

Он вставил в каретку лист бумаги, легонько ткнул пальцем в клавишу с буквой «С». Раздался четкий, звонкий щелчок, и на белом листе, в левом верхнем углу, появилась идеально отпечатанная черная буква. Каретка с мягким жужжанием передвинулась вправо. Гутенберг нажал «к», затем «а»… С каждым щелчком на бумаге рождалось слово: «Сказки».

Я взяла ещё тёплую от давления бумагу. На ней был отпечатан чёткий, ровный текст. Буквы слегка вдавились в поверхность, чернила легли идеально, без размывов. Это была первая в истории этого мира страница, напечатанная машиной. Сердце у меня екнуло от гордости и какого-то невероятного трепета.

— Это… великолепно, мастер Гутенберг, — выдохнула я.

— Благодаря вашим чертежам и помощи магистра Геральдиса, — кивнул он, и в его голосе звучала неподдельная благодарность. — Мы использовали более прочный сплав для литер, усовершенствовали ударный механизм и натяжение ленты, добавили систему регулировки силы удара. Магия помогла нам создать идеально сбалансированные рычаги и неиссякаемую чернильную ленту. Это устройство способно печатать в десятки раз быстрее самого искусного писца и с безупречным качеством.

Я похвалила его и всю команду, а затем отдала новое распоряжение: создать еще два усовершенствованных варианта машинки, тщательно их протестировать, выбрать лучший и составить на него подробнейшие чертежи и инструкции по сборке. Параллельно Гутенберг должен был обучить группу своих самых способных помощников — как из механиков, так и из магов — всем тонкостям процесса. Это устройство-образец и эта команда в будущем станут ядром новой, большой типографии, которую я планировала построить на окраине города.

Теперь же мне нужно было превратить своих стопку начарованных пергаментов в настоящую книгу. И здесь мне пригодились навыки из совсем другой жизни. В своем старом мире, в редкие минуты отдыха от работы и борьбы с болезнью, я увлекалась скрапбукингом. Создание открыток, альбомов, украшение дневников… Это было мое маленькое медитативное хобби.

Я призвала к себе лучшего книгоплета королевства, старого мастера Готтфрида, чьи руки, искривленные артритом, все еще творили чудеса с кожей и бумагой. А также ко двору был срочно вызван прославленный художник-миниатюрист, брат Клеменс из монастыря Святого Луция, известный своими изысканными иллюстрациями на библейские сюжеты.

Вместе мы засели за работу. Я показала Готтфриду эскизы переплета: кожаный, темно-синий, с тиснением серебряной фольгой. Застежка — серебряная изящная пряжка в виде ветви.

Брат Клеменс, человек тихий и сосредоточенный, взялся за иллюстрации. Мы отобрали ключевые моменты из каждой сказки. Для «Золушки» — момент примерки хрустальной туфельки, для «Спящей красавицы» — веретено, для «Красной Шапочки» — девочка, гуляющая в лесу. Художник работал тончайшими кистями, используя не только краски, но и сусальное золото, придавая миниатюрам волшебное сияние.

А тем временем, в восточном крыле замка началось обустройство первой королевской печатни. Сюда должны были перевезти новые машинки. Сюда же Фальк, по моему поручению, подбирал управляющего — человека грамотного, организованного и лояльного.

День рождения Белоснежки стремительно приближался. Из соседних королевств начали прибывать ответы на приглашения. Большинство знатных семей Олденира, разумеется, подтвердили своё присутствие. Пришло и письмо из Вальдрана. Его тон был вежливым, даже почтительным. Король Вальдрана, отец наследного принца Вальдрана-младшего, писал, что с интересом наблюдает за «благотворными переменами в соседнем королевстве» и что он и его сын будут счастливы посетить праздник. Это была хорошая новость. Личная встреча могла стать первым шагом к налаживанию отношений.

Но на этом моя задумка не заканчивалась. Я попросила Гутенберга и его команду, используя уже отлаженный процесс, напечатать еще несколько экземпляров сборника. Не таких роскошных, конечно. Без иллюстраций, только текст. И не полный сборник, а избранные сказки — те, что я уже рассказала Белоснежке, плюс две-три новых. Этот вариант был тоньше и скромнее.

А название на его обложке было особенным. Для каждого маленького гостя — а их, по уточненным спискам леди Илвы, набралось пятнадцать человек, включая наследного принца Вальдрана — на каждом экземпляре было оттиснуто: «Сказки для [имя ребенка]». Персональный подарок — книга, созданная новой, удивительной технологией.

За три дня до праздника Готтфрид и художник закончили свою работу. Они принесли книгу Белоснежки ко мне в покои, покрытую тонким полотном, как драгоценность.

Я откинула ткань и ахнула.

Тёмно-синий бархат переплёта отливал глубоким, почти ночным цветом. Серебряная нить, вышитая искусной рукой, складывалась в изящные буквы: «Сказки для Белоснежки». В центре, тоже серебром, была вышита хрупкая, совершенная белая роза. Бока книги сверкали золотым обрезом.

Страницы из плотного, кремового пергамента были сшиты безупречно. На каждой начальной странице сказки красовалась инициал — не просто буква, а целое произведение искусства, где в завитках и листьях прятались феи, звери или герои самой истории. А перед каждой сказкой была целая миниатюра — крошечная, но невероятно детализированная картина, полная жизни и цвета. Золото, лазурь, киноварь — краски сияли, будто только что нанесённые. Шёлковая лента-ляссе, того же синего оттенка, что и переплёт, была аккуратно вшита в корешок.

Это был шедевр. Я молча гладила бархат обложки, чувствуя, как к горлу подступает комок. Такой подарок запомнится на всю жизнь.

— Вы превзошли самих себя, — тихо сказала я мастерам. — Благодарю вас. Ваше вознаграждение будет достойным.

Они поклонились, сияя от гордости.

К утру дня, предшествующего дню рождения, все пятнадцать книг для приглашенных детей были готовы. Они лежали аккуратными стопками: скромные, но добротно сделанные, переплет с тиснением серебром только названия и небольшого вензеля.

Я отдала распоряжение бережно упаковать все книги, кроме той, что была для Белоснежки, и приготовить их к раздаче на празднике.

Наконец настал канун дня рождения. Все приготовления были завершены. Подарки упакованы, залы украшены, меню утверждено.