История (не) Белоснежки

Глава 25 Станок

Мысль о печатном станке, дремавшая где-то на задворках сознания с того момента, как я увидела здесь первые рукописные фолианты, вышла на первый план. Сейчас знание было уделом избранных, запертым в дорогих манускриптах. Школа, которую я задумала, нуждалась в учебниках. Законы нужно было тиражировать. Идеи — распространять. Без печати всё это было почти невозможно. Меня не устраивало такое положение вещей.

Я закрыла глаза, пытаясь напрячь память. Что я знала о печатных станках? Обрывочные сведения из школьного курса истории, случайные документальные фильмы, экскурсия в полиграфический колледж, куда водили наш класс… В голове всплывали образы, но детали, чертежи, конкретные технологии — всё это было смутно.

Я в отчаянии обратилась к Ксилу. Войдя в зеркало, я выложила ему свою проблему.

Ксил склонил голову набок.

— Память — странная штука, Моргана. Она похожа на библиотеку, где книги разбросаны по полу. Но магия, особенно та, что связана с восприятием и отражением, может помочь.

Он сделал паузу.

— Ты же помнишь, как показывала мне «фильмы» из своего прошлого? Ты проецировала зрительные и звуковые образы. Принцип тот же, но ты должна направить воспоминание на материальный носитель — на бумагу.

— Как? — спросила я, чувствуя, как во мне загорается надежда.

— Нужно заклинание-фокус. Не сложное по сути, но требующее полной концентрации. Ты должна мысленно перечислить всё, что хочешь увидеть на бумаге: схемы, описания, формулы. И произнести слова, направляющие поток памяти. Я дам тебе формулу. Но будь осторожна — это вызовет сильную усталость.

Он медленно, раздельно продиктовал мне несколько фраз на странном, шипящем языке. Я вернулась в свой кабинет, взяла чистый, большой лист плотного пергамента, приготовила перо и чернила. Затем, положив ладони на гладкую поверхность, закрыла глаза.

Я открыла рот и произнесла слова заклинания. Голос прозвучал хрипло и странно гулко в тишине кабинета.

Я начала мысленно перечислять: печатный станок Иоганна Гутенберга, середина пятнадцатого века, масляная краска для чернил… Суть была проста, как всё гениальное: собирать текст из отдельных, отлитых из металла зеркальных букв — литер, а потом с помощью пресса делать множество одинаковых оттисков. А потом всё пошло дальше, будто память, разбуженная магией, нашла путь сама.

Она понеслась дальше, через столетия прогресса, выискивая те решения, которые можно было бы попытаться воссоздать здесь и сейчас, с уровнем механики Олденира и, возможно, с помощью магии.

Я вспомнила всё, что знала про современную пишущую или печатную машинку — это механическое приспособление для ввода текста путем оттиска букв на бумажном носителе. Символы отпечатываются на бумаге с помощью рычажков, каждый из которых заканчивается площадкой с буквой — литерой. Между литерой и бумагой помещается чернильная лента. При нажатии соответствующей клавиши буква отпечатывается на листе бумаги, который закрепляется при помощи специального вала — держателя бумаги. После печати каждого символа подвижная часть, которая называется кареткой сдвигается вправо. В механической печатной машинке сдвиг каретки в начальное положение осуществляется вручную с помощью рычага.

Технические детали, химический состав красок, ингредиенты для чернил, чертежи, схемы, таблицы — всё это обрушилось на меня лавиной. Всё, что я когда-либо видела, слышала краем уха, знала. Я почувствовала, как голова раскалывается от напряжения, но не могла остановиться.

И случилось чудо. Чернильница рядом пошевелилась. На бумаге проступали идеально ровные линии чертежей, схемы в разрезе, аккуратные колонки текста с описаниями. Чертежи сменялись химическими формулами, те — пошаговыми инструкциями. Всё, что крутилось у меня в голове, всё, что я когда-либо знала о книгопечатании, переходило на бумагу с невероятной скоростью и точностью. Процесс занял не больше минуты. Когда он закончился, я отшатнулась от стола, чувствуя, как ноги подкашиваются от слабости, а в висках стучит.

Я упала в кресло, тяжело дыша, и стала листать исписанные листы. Но эйфория от успеха быстро сменилась холодным анализом. Всё это было бесполезно без умного, технически подкованного исполнителя. Мне нужен был инженер, изобретатель, человек, который мог бы разобраться в этих схемах и воплотить их в металле и дереве. Мне нужен был… свой Гутенберг.

А есть ли он в этом мире? Мысль была безумной, но я уже привыкла к безумию. Я подошла к зеркалу, все ещё затянутому тканью.

— Скажи, — попросила я, — в этом мире, в истории Олденира или соседних земель, был ли человек по имени Иоганн Гутенберг? Или кто-то, пытавшийся создать машину для быстрого размножения текста?

Зеркало замерло в тишине на несколько долгих секунд. Казалось, Ксил листал в уме гигантские фолианты вселенской памяти.

— Был, — наконец прозвучал его голос. — И есть. Иоганн Гутенберг, сын ювелира из вольного города Лихтенфельс. Он пытался изобрести «машину писца» около пяти лет назад. Пытался создать особые, густые чернила и систему металлических букв. Был обвинён гильдией писцов и переписчиков Лихтенфельса в «воровстве секретов ремесла и ереси», осуждён и отправлен на рудники в Синих горах. Должен отбывать пожизненную каторгу.

Сердце ёкнуло.

— Ксил, — сказала я твёрдо, — найди любое упоминание о нём сейчас. Любой разговор, доклад, заметку.

Примерно через пару минут поверхность зеркала под покрывалом задрожала, и я услышала голос Ксила:

— Нашёл. Разговор в таверне «Золотой свиток» в Лихтенфельсе. Двое мужчин, члены гильдии писцов, хвастались за кружкой эля. Один сказал: «До сих пор смешно, как мы с тем выскочкой Гутенсбергом разобрались». Второй засмеялся: «И правильно. Наше ремесло должно оставаться искусством для избранных. Пусть в руде ковыряется, еретик».

Я сжала кулаки. Всё было ясно. Консервативные ремесленные гильдии убили изобретение в зародыше, чтобы сохранить свою монополию и баснословные цены.

Я действовала быстро. Написала короткое, но властное письмо архимагу Вальтеру. Это была проверка — готов ли он слушаться. В письме я приказывала немедленно разыскать на рудниках Иоганна Гутенберга, освободить, выплатить ему компенсацию за незаконное заключение, а двух магов, участвующих в услышанном разговоре — Гильберта и Освальда — отправить в те же шахты отбывать его срок. А самого изобретателя, как только он придёт в себя и будет в состоянии путешествовать, доставить ко мне. Охранять его всё это время как зеницу ока.

Приказ был выполнен с пугающей быстротой. Видимо, урок, преподанный Вальтеру, пошёл впрок. Уже через день мне доложили, что Гутенберг освобождён, маг Гильберт и маг Освальд под конвоем отправлены на рудники, а сам изобретатель, полуживой от истощения и работ, находится в Гильдии Лекарей под охраной и опекой.

Пока Гутенберг приходил в себя, в королевстве происходили другие перемены. Благодаря созданной Бухгалтерии, все расходы и доходы были наконец систематизированы. Лина и Томас представили первый детальный отчёт, из которого следовало, что, несмотря на все трудности, после отмены разорительных статей и вскрытия хищений Конрада, в казне образовался небольшой, но стабильный профицит. Были выделены средства на помощь самым бедным: закуплена мука, уголь, лекарства.

А запасы «тёплой замазки», которые мы сварили по немного упрощённому рецепту, были бесплатно распространены по всей стране. Подмастерья из гильдии стекольщиков и алхимиков ходили по дворам, помогая утеплить жилища. Это вызвало волну благодарности, какой я ещё не видела.

Вдохновлённая этим, я запустила масштабный благотворительный проект — «Зимнее милосердие», официально объявленное как исполнение божественного указа, данного мне во время видения. Под этим соусом я обратилась к знати и богатым горожанам с призывом жертвовать на помощь неимущим. Реакция превзошла все ожидания. Пожертвования хлынули рекой — деньги, одежда, зерно, дрова. Видимо, после явления Богини никто не хотел ударить в грязь лицом и показаться скупым перед лицом высших сил.

Поток был таким мощным, что мне пришлось срочно создавать отдельный комитет по приёму и распределению помощи. Возглавить его я попросила Фалька. Он, к моему удивлению, согласился без колебаний, отнесясь к задаче с той же педантичной строгостью, с которой подходил к военным планам. Под его началом заработала чёткая система: регистрация пожертвований, их сортировка, составление списков нуждающихся и выдача по талонам. Хаоса и воровства, которых я опасалась, удалось избежать.

Но истинный масштаб происходящего я осознала лишь тогда, когда Ксил в очередной наш вечерний разговор неожиданно предложил:

— Ты совсем не видишь настоящий результат твоих действий, Моргана. Пора увидеть плоды своих трудов.

И, прежде чем я успела что-то ответить, зеркальное пространство вокруг нас заколебалось, и в нём начали проступать сцены из города.

Я увидела узкую улочку в южном квартале. Старик с обмороженными пальцами, дрожащими руками, наносил прозрачный состав на огромную трещину в ставнях своей лачуги. Когда он закончил и отодвинул руку, в щель перестало дуть. Он замер, прислушиваясь к тишине, которой раньше не было, а потом медленно, будто не веря, прижал ладонь к дереву там, где была замазка. Его морщинистое лицо исказила гримаса облегчения.

Картина сменилась. Теперь это была небольшая площадь у общественной бани, строительство которой курировал Бертран. Десятки людей — мужчины, женщины, даже подростки — грузили камни, месили раствор. Их одежда была бедной, но не рваной, лица усталые, но не отчаянные. Один из надсмотрщиков, гвардеец в простом плаще, выкликал имена и вручал горстки медяков. Молодая женщина с ребёнком на спине получила свои монеты, крепко сжала их в кулаке, а потом её плечи содрогнулись от тихого плача.

Третья сцена — раздача еды у складов. Люди с корзинами и сумками выстраивались в длинную, но спокойную очередь. Не было давки, не было криков. Лорд Фальк, стоя на небольшом возвышении, с ледяным, непроницаемым лицом наблюдал за процессом, но я заметила, как его глаза скользят по происходящему, выискивая проблемы. Пожилая чета получила свой мешок с мукой и вяленой рыбой. Старуха перекрестилась, глядя в небо, и прошептала: «Слава Луне… и королеве-матушке». Её муж, суровый на вид, только кивнул и бережно взвалил мешок на плечо.

— Они благодарят тебя каждый день, — тихо сказал Ксил, его голос звучал прямо рядом. — Ты дала им не просто хлеб и тепло, Моргана. Ты дала им ощущение, что они не брошены. Это куда важнее.

Я смотрела, и комок подступал к горлу.

— Спасибо, Ксил, — выдохнула я. — Мне нужно было это увидеть.

— Я знаю, — он мягко ответил. Картинки в зеркале растворились, оставив нас в привычном сером тумане. — Теперь ты знаешь, за что сражаешься.

И вот через несколько дней ко мне привели Иоганна Гутенберга.

Это был мужчина лет сорока, но выглядел он на все шестьдесят. Он был худ, как щепка, с впалыми щеками и тёмными кругами под глазами, но держался прямо. Одежда на нём была простой, но чистой. За ним, как тени, следовали два королевских гвардейца. В его глазах читалась смесь крайнего изумления и страха.

Увидев меня, он попытался поклониться, но его тело плохо слушалось.

— Не надо, — мягко сказала я, указывая на стул. — Садитесь, мастер Гутенберг. Добро пожаловать в замок. Надеюсь, с вами хорошо обращались по дороге?

Он осторожно опустился на край стула, его взгляд метался по кабинету, останавливаясь на стопках бумаг, чертежах на столе.

— Ваше… Ваше Величество, — его голос был хриплым. — Мне сказали, что вы приказали меня освободить. Я… не понимаю.

— Вы — не преступник, — твёрдо сказала я. — Вы — жертва зависти и глупости. Ваше осуждение было незаконным. Те, кто подставил вас, уже отправились занимать ваше место в рудниках.

Он смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Но… почему? Почему вы…?

— Потому что я знаю, над чем вы работали, — сказала я. — И понимаю суть вашего изобретения. Машина для быстрого размножения текста. Металлические литеры, специальные чернила, пресс. Вы пытались создать печатный станок.

Его глаза расширились до предела. Он отшатнулся, будто я ударила его.

— Откуда… откуда вы можете знать это? Я никому не рассказывал детали! Только общую идею…

— Это неважно, — я махнула рукой. — Я хочу, чтобы вы его создали. Ваша машина — это будущее, в котором знания станут доступны каждому.

Я подошла к столу и взяла пачку своих черновиков — всё, что я смогла вытащить из своей головы с помощью заклинания о печатном станке, о составе масляных чернил, которые не растекались и хорошо прилипали к металлу. Я протянула ему листы.

— Здесь то, что может вам помочь.

Он взял бумаги дрожащими руками. Его взгляд скользил по схемам, формулам. Он читал, и его лицо медленно менялось. Изможденная маска спадала, уступая место острому, почти голодному интересу учёного. Он пробормотал что-то себе под нос о вязкости, о олифе, о сплаве свинца и сурьмы… Потом снова посмотрел на меня, и в его взгляде был уже не просто интерес, а благоговение.

— Это… это гениально, — прошептал он. — Состав чернил… именно то, что я пытался вывести годами! И схема пресса… здесь учтены моменты, до которых я не додумался… Это гениально! Кто создал эти чертежи?

— Это не важно, — сказала я. — Важно, что они у вас в руках. Вам будут предоставлены все необходимые ресурсы: лучшие кузнецы, плотники, литейщики. Маги Ордена будут исполнять ваши технические указания. В вашем распоряжении ресурсы всего королевства. Но время ограничено. Мне нужен работающий прототип в ближайшую неделю. Сможете?

Он сидел, сжимая драгоценные листы, его плечи распрямились. В его глазах горел огонь.

— Смогу, Ваше Величество. Клянусь вам. С такими знаниями… я создам не просто станок, я создам чудо.

— Отлично. Вас поселят в мастерских при замке. Охрана будет при вас постоянно — для вашей же безопасности. Приступайте к работе немедленно. Докладывайте лично мне о прогрессе каждый вечер.

Я повернулась к ожидавшему в стороне Геральдису.

— Магистр Геральдис, вы будете координировать работу с господином Гутенсбергом. Орден магов получил от меня распоряжение — исполнять все его технические указания, связанные с магией или алхимией. Деньги не являются ограничением. Но, — я снова посмотрела на Иоганна, — времени у нас мало.

Его увели, и он шёл, уставившись в чертежи, бормоча что-то себе под нос.

А пока что, мне предстояло начать выполнять обещание, данное Белоснежке. Я вернулась в свой кабинет, взяла стопку чистого пергамента, острое перо и чернила. И начала писать черновик будущей книги, которая, как я надеялась, совсем скоро будет напечатана не в единственном экземпляре, а в десятках и сотнях, и её смогут прочитать многие дети. Я писала, и за окном, за новыми, тёплыми стёклами, медленно падал первый снег, укутывая замок и город в тихий, белый покров.