История Небесного дара

Глава 21 ЛИЦО КАК ПЕРСИКОВЫЙ ЦВЕТОК

Война кончилась, действительно принеся Юньчэну «полнеба в алой заре» — сбылись стихи Небесного дара. От лавки «Счастье и изобилие» осталась лишь куча золы и черепицы. Наиболее важные счета и бухгалтерские книги удалось вынести еще до прихода войск в город, но все товары сгорели. Господин Ню серьезно заболел. Это была самая главная его лавка, и теперь, после того как он собственными глазами видел ее гибель, ему не хотелось жить дальше. Последние несколько лет он отнюдь не хозяйничал спустя рукава, старался изо всех сил, и вот результат… Он уже не верил ни в торговлю, ни в самого себя. Огонь, пули, снаряды были безглазы и безжалостны, он никак не ожидал, что окончит среди них свою старость!

Небесный дар долго не мог писать стихов и даже не ходил в комнату для занятий. Он виноват перед отцом, виноват прежде всего тем, что написал эту фразу об алой заре в полнеба! Он виноват и перед Юньчэном, потому что самые оживленные его улицы — Южная и Северная — превратились в полосы пепла. Когда он писал свое стихотворение, он презирал родной город, а теперь, когда его действительно ранили, полюбил его. Он не смел даже выйти на его улицы. И торговлю он презирал, а кончилось дело тем, что сгорела не только отцовская лавка, но и чужие! Он никак не мог этого ожидать и раскаивался, что написал подобные стихи. Все-таки он любимец отца и должен больше жалеть его, помогать ему. Как бы отец не умер от этих переживаний, а то получится, что он и мать погубил своей глупостью, и отца! Небесный дар страдал от собственных противоречий, потому что он не считал идеалы отца достаточно высокими, но не мог из-за этого не обращать на него внимания, не был настолько жесток. Когда он слышал, как отец ворочается на кровати и стонет, его уже не тянуло в свой поэтический мирок, и он чувствовал, что жизнь и смерть еще важнее, чем ивы, ветер и луна, хотя он и не понимал как следует, что такое жизнь и смерть.

«Мятежные учащиеся» высмеивали его, заявляя, что он пошел вспять и ударился в сыновнюю почтительность; учитель Чжао прислал письмо, говоря, что он продемонстрировал свою слабость, не поехав с ним в Шанхай. Но Небесный дар решил не слушать их: будь что будет, а на двух лодках разом не устоишь. Что бы ему ни говорили, болезнь отца важнее, он должен быть рядом с ним, это его миссия.

Постепенно отец начал поправляться. Никто при нем не упоминал о сгоревшей лавке, и он даже сам посмеивался:

— Хорошо, что вы не говорите о «Счастье и изобилии»! Действительно, какой в этом смысл? Во время болезни я многое передумал и понял, что у меня нет никаких способностей. Я ни к чему не относился серьезно и богател только благодаря удаче. Потом решил стать серьезнее, а тут такой казус. Причин этого я не понимаю и не хочу понимать. Зачем, когда я уже состарился?

Но хотя он и притворялся беспечным, никто не верил ему. Тем более что, когда он снова начал выходить по делам, он всегда избегал того квартала, где находилось пожарище. Он шел, опираясь на палку, и разговаривал сам с собой, а его седая борода поднималась и опускалась, как белая бабочка. Потом выяснилось, что в такие минуты он вспоминал «Счастье и изобилие».

Когда отец снова начал трудиться, Небесный дар успокоился и тоже нашел себе занятие. Он вступил в «Юньчэнское общество» — поэтический союз, давным-давно созданный городскими грамотеями, служившими на разных чиновничьих постах. На воротах почти всех ведущих членов общества красовались таблички с надписями «бакалавр», «магистр» и прочее. Проходя мимо уездного управления, эти ученые мужи звонко и гордо откашливались, а возле торговой палаты презрительно плевались. Волосы они отпускали очень длинные, чтобы можно было сразу заплести их в косу, если вдруг восстановят систему государственных экзаменов[30]. Юность и старость они, как правило, проводили в Юньчэне, а зрелые годы — в других провинциях, где зарабатывали деньги и иногда даже удостаивались видеть императора (позднее — президента). С местными жителями они почти не общались, считая их «картофелинами». У Небесного дара не было бы ни малейших шансов попасть в «Юньчэнское общество», если бы его не рекомендовал один бывший однокашник, который сказал, что он почтительный сын, поэт, человек очень начитанный и, хотя происходит от торговца, начисто лишен торгового духа.

Звали этого однокашника Ди Вэньшань. Ему, как и Небесному дару, было всего около двадцати лет, но он уже ходил сгорбившись и важно покашливая, поскольку «Юньчэнское общество» особенно ценило старость. Ценило оно также сыновнюю почтительность, монархизм и поэтический талант, поэтому скрепя сердце и приняло Небесного дара в свои ряды. Общество заседало первого и пятнадцатого числа каждого месяца по лунному календарю, поскольку солнечного календаря не признавало[31].

Заседания происходили по очереди в доме каждого члена; на них занимались сочинением стихов, поэтическими играми, разгадывали старинные загадки на фонарях, а иногда баловались и восьмичленными сочинениями[32]. Для Небесного дара здесь открылся новый, очень интересный мир.

Все члены «Юньчэнского общества» были людьми зажиточными, но в своих стихах постоянно грустили и обожали такие слова, как «тоска», «беспокойство», «печаль», «страдание». Устремив глаза к потолку, они долго сидели, курили сигареты и «творили». «Творили» они все что угодно и грустили тоже о чем угодно.

Когда Небесный дар пришел к ним на заседание в первый раз, они сочиняли стихи о персиковых цветах. Подражая им, он устремил глаза к потолку, но персиковые цветы перед ним не появлялись, да он и не любил их. Ученые мужи моргали, мотали головами, однако не могли сочинить ни слова. Это показалось ему забавным, он начал фантазировать, грустить и вскоре выгрустил:

Небесный дар и сам понимал, что это стихотворение не имеет особого смысла — он просто намычал его, пока мотал головой. Если бы он мычал подольше, то и грусти получилось бы побольше, но он уже был не в силах мотать головой, потому что голова закружилась.

Едва он начал читать свое стихотворение вслух, как понял, что это победа. Все члены общества, до того почти не смотревшие на него, увидели в нем молодое дарование, которое они выдвинули собственными руками. Он уверовал, что его творение действительно интересно, и вновь пожалел, что недостаточно мотал головой. Особенно понравились «старикам» слова «грусть наслаивается на грусть». Один из них тоже сумел сочинить грустную строку, но гораздо слабее:

Тем не менее все закрыли глаза, долго думали, а потом разом воскликнули:

— И это стихотворение очень глубоко! Старый автор вновь задумался:

— А кто скажет, что нет?

Небесный дар тоже закрыл глаза. Пожалуй, на самом деле глубокое стихотворение, если ласточки действительно умеют грустить.

Кроме стихов, Небесный дар познал много других новых вещей. В доме каждого члена общества были антикварные предметы, картины, каллиграфические надписи, изысканные фрукты на подносе — типа «рука будды»[33]. Одежда тоже была изысканной, сшитой по разным древним фасонам. Чай пили крохотными чашечками и еще более крохотными глотками. Когда кто-нибудь хотел говорить, то разевал рот и долго молчал, а потом либо говорил, либо нет. Харчевню никто не называл харчевней, а только «местом для легких закусок». В сдержанном смехе каждого таилось жало или по крайней мере презрение. Все у них было изощренным, и даже Небесного дара они называли Небесным старцем.

Он, конечно, хотел походить на них. Эти люди были еще лучше учителя Чжао. Тот не отличался богатством одежды, они тоже одевались внешне просто, но в этой простоте все-таки была изысканность: верх они делали из бумажной материи, а подкладку из шелка. Учитель Чжао часто по три месяца не стригся, члены «Юньчэнского общества» тоже носили длинные волосы, совсем по-другому: их волосы были опрятны и хорошо пахли даже без одеколона. Они не признавали модных кожаных туфель, зато щеголяли в старинных парчовых туфлях с подошвой из прессованной материи, которые великолепно гармонировали с традиционными шелковыми чулками. Это был мамин стиль, только более эстетизированный, напоминающий о цветах коричного дерева — невзрачных, но очень ароматных. «Да, мама была права! — думал упоенный Небесный дар. — Человек должен избирать чиновничью стезю, служить вдали от родного города, видеть императора или президента — только так он может стать необыкновенным!»

Члены «Юньчэнского общества» презирали разговорный язык, стихи на нем и даже из старинной прозы предпочитали новеллы эпохи Тан[34], поэтому Небесный дар раскаивался, что до сих пор писал стихи на разговорном языке. Они не выносили женского равноправия, а любили брать женщин в наложницы и слагать о них стихи — таков был стиль просвещенных мужей древности. Они не спрашивали его о домашних делах, о денежном состоянии, потому что они вообще заговаривали о деньгах лишь случайно, например, когда хотели сказать, что такая-то антикварная безделушка стоит две с половиной тысячи, а еще не продана. Подлинную цену антикварной вещи они определяли безошибочно. Почти все они умели писать пейзажи и сами расхваливали их, знали толк в традиционной медицине и могли выписать рецепт. Упомянув о каком-нибудь человеке, они сразу начинали перечислять должности, которые он занимал, да еще с точными датами, и никогда не ошибались. Начальника уезда они называли не иначе как Собачкой — по детскому прозвищу.

Вернувшись домой, Небесный дар первым делом снял кожаные туфли и оглядел свою комнату. Фу, какое мещанство! Он встал на стул, сорвал со стены популярную картинку «Весенний рассвет на дамбе господина Су» и забросил ее в кухню. Он должен раздобыть настоящие произведения живописи и каллиграфии! Конечно, сразу на это денег не хватит, но уж плоды-то «рука будды» он должен положить на подносе. Самое сложное — проблема одежды. Даже если отец даст на нее денег, неизвестно, как ее шить, да и названия подходящих материалов он не знает.

Ди Вэньшань подал ему идею отправиться в лавку старьевщика и купить там несколько натуральных старых вещей вроде синего шелкового халата или белой чесучовой куртки для верховой езды, а потом перешить их. Получится и изысканно, и экономно. Ди отправился вместе с ним, помог ему выбрать вещи, оформить покупку в кредит, подсказал портного. Когда у Небесного дара не хватало денег, Ди одалживал ему — аж до самого Нового года — или предлагал позднее послать счет его отцу, поскольку радовать отца неожиданными счетами — это одно из проявлений сыновней почтительности. Небесному дару нравился такой выход: он позволял до поры до времени не вступать в непосредственные переговоры с отцом, а там видно будет. Ди Вэньшань, казалось, все знал и все умел, в любой лавке ему открывали кредит или продавали дешевле, чем обычно. Обращались с ним почтительно, называли господином, наливали чай, угощали сигаретами. Если он хотел что-нибудь купить, это воспринималось как величайшая честь, а господин между тем, сгорбившись, разглядывал товары и находил в них одни недостатки. Он кашлял, мотал головой, стучал пальцем по своему длинному мундштуку из слоновой кости. Выбрав вещь, он говорил только: «Сочтемся после Нового года!» И приказчики провожали его до ворот.

Когда Небесный дар приоделся и посмотрел на себя в зеркало, он пришел в ужас: плоская голова, кривоватые ноги, узкая грудь, просторная чесучовая куртка похожа на траурный балахон.

— А ты немного согнись, — посоветовал ему Ди Вэньшань, — и держись мягче, расслабься. А теперь начинай раскачиваться из стороны в сторону, вот и будет естественно!

Небесный дар послушался и в самом деле стал выглядеть лучше — точно даосский бессмертный, парящий в облаках. Когда он шел, раскачиваясь, по улице и все изумленно глядели на него, он немного стеснялся. Но после того как он раза два прошелся вместе с Ди Вэньшанем, его нос задрался выше макушек деревьев, и ему показалось, что он действительно чует волшебный аромат, доносящийся с небес. Теперь носки его ног уже не сталкивались друг с другом, потому что он широко раздвигал ноги и ставил их на пятки. Ходьба получалась очень медленной, но зато красивой. Поскольку веера и прочие мелкие вещи в юньчэнских антикварных лавках было нелегко купить, Ди Вэньшань давал или продавал ему свои. Продавая, он не требовал немедленно денег и даже не называл цену, как какой-нибудь торговец, а говорил:

— Возьми, пользуйся! Этот веер купил еще мой дед, когда служил чиновником в Ханчжоу. Картинка на нем хорошая и надпись тоже ничего. Каркас сделан из пестрого бамбука, но смотри не мочи его! Пестрый бамбук — не то что обычный, как бы пятнышки не смылись!

Ди Вэньшань был настоящим другом — всему его учил и тратил на это немало денег. Жизнь Небесного дара стала гораздо интереснее: он делал что хотел, говорил что хотел, и все это было исключительно изысканным. Вместе с Ди Вэньшанем они иногда отправлялись к северу от города удить рыбу. Именно удить, а не ловить, потому что главное заключалось в удочке Ди Вэньшаня, которая, по его словам, стоила больше тридцати юаней. А улов совершенно не имел значения, так как они удили рыбу только для воспитания духа[35]. Небесный дар чувствовал, что ему просто необходимо воспитывать свой дух, и именно в молодые годы, ибо когда еще его воспитывать? Ди Вэньшань умудрялся сохранять пойманных мальков больше месяца. Он сажал их в большую фарфоровую чашу с водорослями, подсвечивал красным, и тогда казалось, что рыбки плавают среди кораллов. Обычно за полдня друзья ловили всего одну крохотную рыбку под названием «ивовый листок», но зато сколько в этом было поэтичности!

Приглашал Ди Вэньшань Небесного дара и к себе домой. Сестра Ди, старше его на два года, была известна своими талантами: прекрасно рисовала, вышивала, играла на флейте, особенно хорошо рисовала пионы. Их матери очень понравился Небесный дар. После второго или третьего визита она позволила ему взглянуть на дочь. Та вошла, произнесла несколько церемонных фраз и исчезла, но Небесному дару показалось, что он увидел фею.

Фею звали Вэньин. У нее было тонкое удлиненное лицо с выражением, исполненным достоинства, и длинные, чуть изогнутые брови — тоже тонкие и очень черные. Одета она была просто, но с большим изяществом. Она родилась, когда ее отец служил в Кантоне, и поэтому умела говорить, помимо пекинского, на кантонском диалекте. В процессе беседы госпожа Ди непринужденно разузнала у Небесного дара о его семейных делах (именно разузнала, никоим образом не выспрашивая), а затем сделала сыну тайный жест, означающий, что этого юношу можно принять в их дом… С тех пор Небесный дар погрузился в атмосферу райского блаженства, снова вспомнил фразу: «Наши судьбы связаны неразрывно!» — но никак не мог передать ее объекту своего обожания, поскольку не видел его. Лишь один или два раза он издали слышал, как Ди Вэньин играет на флейте, и сложил по этому поводу такие стихи:

Он читал это стихотворение нараспев, мотал головой и, пытаясь воспитать свой дух, уронил на подушку немало слез, потому что не мог уснуть.

Госпожа Ди была очень добра к Небесному дару и, если он делал что-нибудь не так, мягко его журила, поясняя, что относится к нему как к родному сыну. Она учила его говорить осторожно, а действовать смело, чай пить медленно, одежду не пачкать и правильно складывать, подошвы туфель чистить по краям мелом…

— Здесь вы можете вести себя свободно, — говорила она, — потому что мы ваши друзья, но в других местах будьте осторожны. Хорошо?

Небесный дар понимал, что она хочет помочь ему, и был благодарен ей за это. Он очень боялся, что его будут высмеивать как сына торговца, и, когда оказывался в других домах, предпочитал вообще не пить чай — лишь бы не нарушить каких-нибудь церемоний. В семье Ди он чувствовал себя менее скованно. Если к Ди приходили гости, он уже имел право не уходить совсем, а скрываться в комнате своего друга. В такие минуты туда заглядывала Вэньин и приносила ему «похлебку из восьми драгоценностей» или засахаренные семена лотоса.

— Я принесла это сама, потому что боялась, что у служанки руки грязные! — говорила она, ставила чашку и на мгновение задерживалась, смело и со значением глядя на него. Потом легко поворачивалась и снова исчезала.

После этого Небесному дару вообще не хотелось уходить домой.

Обо всем этом он не решался рассказывать отцу да и свою древнюю одежду дома не носил. Однажды, когда Тигр застал его за переодеванием, он сказал Тигру:

— Она дешевая, из старой перешита. Потрогай, какой толстый материал, за целый год не износишь! Очень экономно!

Ему пришлось сказать эти совсем не поэтические слова, но Тигр все понял и молча показал ему язык.

Больше всего его беспокоили счета от торговцев. Что делать, если в конце года отец разом получит все эти счета и не пожелает их оплатить?! Он попробовал притвориться беспечным, но у него это не до конца получилось. Уж не воспользоваться ли методом, который он не любил, но которым иногда приходится пользоваться? Он имел в виду метод, коим добывал деньги учитель Чжао, — кража и продажа. Конечно, это метод некрасивый и даже несолидный, однако во имя положения, которое он завоевал в обществе, во имя красивой жизни, которая была ему так дорога, к нему придется прибегнуть. И хотя он вновь тем самым провинится перед отцом, он не может бросить эту прекрасную жизнь, эту жизнь среди облаков — она выше всего на свете! Небесный дар начал чувствовать, что у человека должны быть деньги, что отец правильно делал, гоняясь за ними, только не надо глупо их тратить. С ними нужно обращаться так, как члены «Юньчэнского общества», которые тратят деньги с умом, не оставляя от них ни звука, ни запаха. Деньги приносят им материал для поэзии.

Еще больше приковывала его к этой красивой жизни, естественно, Вэньин. Жена, умеющая писать и рисовать! Талантливые супруги, которые целыми днями вместе сочиняют стихи или грустят над персиковыми цветами, — как это восхитительно! Он был убежден, что Вэньин любит его. С ней не так просто общаться, как со школьницами или студентками, но зато у нее в каждом слове, в каждом жесте таится невысказанное чувство: ведь не случайна эта «похлебка из восьми драгоценностей». Ради Вэньин не жалко истратить хоть все отцовские деньги. Он вспомнил любовные сцены из пьесы «Западный флигель» и размяк еще больше. Ему казалось, что теперь он должен превратиться в некое подобие женщины — тихой, спокойной, чувствительной, умеющей рисовать пионы, часто болеющей от грусти, а ни в коем случае не подражать Хуан Тяньба, это просто смешно. Или быть мужчиной, но таким, как студент Чжан или Цзя Баоюй[36],— опять же чувствительным, отказывающимся от еды, худеющим и пишущим при этом стихи. Человек должен с утра до вечера порхать над цветами, словно мотылек. И он, Небесный дар, тоже хочет быть мотыльком — маленьким желтым мотыльком, стремящимся к пиону! Ради этого он готов даже воровать папины вещи.