К нам едет… Ревизор!

Глава 11

Татищев вошёл сразу, не дожидаясь приглашения, и уже одним этим жестом показал, что считает себя здесь отнюдь не гостем, а вполне себе лицом «имеющим право».

Он аккуратно переступил порог, не торопясь снял перчатки из тонкой кожи. Не глядя на меня, бросил их на ближайший стул. Затем почти небрежно прикрыл за собой дверь и на мгновение задержал взгляд в коридоре, прежде чем плотно притворить створку.

Доктор неторопливо оглядел комнату, оценивая обстановку и фиксируя расстановку сил. На кровати, укрытый тяжёлым ватным одеялом, лежал ревизор. Татищев бросил на него короткий, почти мимолётный взгляд. Я успел заметить в его глазах усмешку с едва уловимым оттенком превосходства, будто он уже теперь, заранее знал, чем закончится этот визит.

— Ну что ж… посмотрим на нашего страдальца, — сказал он нарочито мягко.

— Господин ревизор в дурном самочувствии и жаловались на боль в горле и в голове, — заверил я Татищева, начиная свою игру. — Боюсь, как бы с ним ничего дурного не приключилось… я ведь не просто так вас звал…

Татищев нахмурился, заглотив приманку, и ещё раз медленно прошёлся взглядом по комнате, явно намеренно растягивая паузу. Только после этого он подошёл к кровати и остановился у изголовья, заняв место так, словно оно изначально предназначалось ему.

— Слышите меня, Алексей Михайлович? — отчетливо произнёс он, почти подчеркнуто официально.

Татищев чуть наклонился к лежащему, соблюдая внешние признаки врачебной внимательности.

— Головная боль сохраняется? Где мы сейчас находимся, скажите? — спросил он, заранее зная, что ответа не последует.

Ревизор, как мы и договорились, не ответил ни слова. Алексей Михайлович лишь поморщился, изображая ту самую слабость, которой от него ждали.

Выпрямившись, Татищев выдержал короткую паузу и, словно уже формулируя запись для бумаги, произнёс:

— Хм… реакции замедленные…

— Доктор, позвольте, — невозмутимо вмешался я. — Господин ревизор говорить не будет, от этого ему только хуже теперь. Однако мы успели обменяться знаками до вашего прихода, и все вопросы, касающиеся его состояния, теперь вы можете адресовать мне.

Татищев повернулся ко мне и несколько секунд молча смотрел. Прикидывал, сколь большой я стану помехой в задуманном предприятии.

— Любопытно, — произнёс он с лёгкой, холодной иронией. — И на каком основании вы решаете, кто будет отвечать вместо больного? Не медикусу ли о том и судить?

Это был чистый, сухой, прощупывающий вопрос, не имевший никакого отношения к реальной медицине.

— На том основании, что я провел время у его постели значительное. На основании здравого смысла и в интересах его здоровья, — тотчас пояснил я.

Усмешка вернулась на лицо доктора. Он явно упивался тем, что, по его мнению, положение переменилось не в мою пользу. По крайней мере, именно так Татищев это видел.

— Что ж… посмотрим, насколько вы готовы говорить за него, — проговорил он с едва заметной насмешкой.

Татищев придвинул стул ближе к изголовью кровати и сел так, что его плечо оказалось почти напротив лица ревизора. Меня же он тем самым демонстративно оставил в стороне, за спиною. В этом жесте чувствовалась продуманная нарочитость: говорить со мной доктор явно не собирался.

Голос у Татищева изменился и стал суше, деловитее.

— Хорошо. Начнём с простого, — произнёс он после короткой паузы. — Господин ревизор, откройте глаза, это ненадолго. Посмотрите на меня. Следите взглядом.

Ревизор не шевельнулся, лишь медленно и рассеянно моргнул, словно и это давалось ему тяжело. Я же про себя подумал, что лучше бы он застонал и хоть попытался что-то сделать в ответ на просьбу.

Татищев выдержал паузу, ни на миг не потеряв внешнего самообладания.

— Так… контакт затруднён, — последовало заключение.

Фраза легла в воздух, как готовая строка для рапорта. Я ясно увидел, как легко она могла бы обрасти подписью, печатью и вполне осязаемыми последствиями.

Доктор снова повернулся ко мне и окинул выжидающе-профессиональным взглядом, в котором уже не было ни сочувствия, ни сомнений.

— Скажите, сударь, раз уж вы за него говорите… — вкрадчиво начал Татищев. — Алексей Михайлович и ранее вёл себя подобным образом? Случались ли у него периоды рассеянности, забывчивости, раздражительности?

Я прекрасно понимал, что доктор буквально в каждом слове выстраивает ловушку, стараясь спровоцировать меня на оговорку и тем самым вынудить оступиться.

— Нет, — невозмутимо ответил я, слегка покачав головой. — Не замечал. Состояние вызвано болезнью, не более того. Алексей Михайлович утомился от боли.

Я постарался подчеркнуть последнее слово, но не для доктора, а для ревизора. Татищев принял мои слова к сведению и почти незаметно усилил напор.

— Однако сейчас он не отвечает на обращение и, по-видимому, не в состоянии ясно формулировать свои мысли, — продолжил он. — Вы это подтверждаете?

Вопрос был поставлен так, что любое утвердительное слово превращалось бы в готовое признание.

Вот же ловко он выстроил осмотр!

Я на миг даже почувствовал, как между нами натягивается тонкая, почти незримая нить его давления, будто он хоть и осторожно, но настойчиво подтягивал меня к нужному ему ответу.

Татищев чуть отвёл взгляд, словно делая внутреннюю помету, и проговорил себе под нос, однако так, чтобы я слышал:

— Весьма характерная картина… хм… — шепнул он с деланой задумчивостью.

Затем он снова заговорил в полный голос, и в его словах уже открыто засквозило спокойное, уверенное превосходство.

— В подобных случаях я обычно рекомендую временное отстранение от нагрузок, связанных со службой, покой и наблюдение, — заключил он с видом человека, считающего вопрос решённым.

Я с холодной ясностью понял, что одних осторожных ответов уже недостаточно. Татищев не собирался отступать и методично вёл дело к вполне определённому исходу — отстранению Алексея, якобы по медицинским показаниям.

Затем Татищев потянулся к своему саквояжу и достал оттуда бумагу установленного образца, перо и чернильницу. Формально его «осмотр» подошёл к концу, и теперь доктор намеревался всё зафиксировать на бумаге.

Алексей Михайлович, лёжа на кровати, смотрел на меня напряжённым взглядом, уже готовый в любую минуту вмешаться в происходящее. Но я медленно покачал головой, давая ему понять, что пока вмешиваться не следует. Ну, разбор полётов проведём с ним потом.

Сам же я уже понял, что весь план нужно поворачивать иначе.

Теперь, окончательно убедившись в намерениях доктора, я, напротив, решил не мешать ему. Остался на месте, позволяя Татищеву спокойно продолжать, и лишь внимательно наблюдал за тем, как он устраивается у тумбы, готовясь писать.

— Продолжайте, господин Татищев, — холодно сказал я. — Раз уж вы начали.

Доктор слегка приподнял брови, явно не ожидая такой перемены тона. Привычная уверенность Татищева на мгновение дала сбой. Он, по-видимому, рассчитывал на наше сопротивление, а теперь получил согласие.

Я не стал торопить его, напротив — дал ему время закончить начатое, понимая, что каждое написанное им слово заставлю сработать не на него, а против.

— Формулировки у вас, как вижу, вполне определённые, — заметил я. — Вы уверены, что готовы поставить под ними свою подпись?

— Я как врач должен сделать заключение, — пояснил Татищев с прежней уверенностью и даже некоторой напускной скукой, снова берясь за перо.

— Именно поэтому я и задал вам этот вопрос, — спокойно продолжил я, не перебивая его. — Вы ведь осознаёте, что это уже не устная рекомендация, а официальный документ?

— Никак ума не приложу, о чём вы толкуете, сударь? — попытался возмутиться доктор, но рука его при этом не отрывалась от бумаги.

— Только о том, что стоит быть особенно точным, — сказал я мягко. — Такие бумаги ведь нередко отправляются дальше, чем предполагает их составитель.

Татищев, словно в противовес моим словам, подвинул бумагу ближе к себе и, чуть помедлив, вновь обмакнул перо в чернила.

Затем на миг откинулся на спинку стула, будто собираясь с мыслями, после чего снова наклонился к листу, решив завершить начатое.

— Я… был уведомлён, что состояние господина ревизора вызывает опасения, — сказал он уже осторожнее, не отрывая взгляда от бумаги.

— Уведомлены кем? — уточнил я, наблюдая за его рукой.

Татищев на секунду замялся, и эта короткая пауза оказалась красноречивее любого ответа.

Он явно подбирал слова, понимая, что, если бы его деятельность обходилась без всяких схем, единственное официальное уведомление о состоянии ревизора могло исходить только от него самого либо от меня.

— Аптекарь мне упомянул, что дело может быть серьёзным… я счёл своим долгом… — начал Татищев, уже дописывая последнюю строку.

Я позволил ему закопаться ещё глубже и лишь после этого мягко подвёл итог.

— То есть письменного предписания нет, как нет и официального направления? — уточнил я, наблюдая, как он ставит последнюю точку. — Выходит, что основанием вашего визита послужил частный разговор в аптеке? — зафиксировал я, не отводя взгляда от листа.

Я не знал, каким Татищев был врачом, но в одном сомнений не оставалось: в бюрократических формах и служебных бумагах он понимал превосходно.

Доктор чуть изменил позу, на мгновение отвёл взгляд к окну, а затем решительно вернулся к бумаге и вывел подпись.

— Сударь, я здесь не для споров, я пришёл помочь, — заявил Татищев с делано оскорблённым видом, уже убирая перо в сторону.

— Тогда тем более странно, — ответил я всё так же холодно, — что вы начали с формулировок об отстранении от службы, не имея на то должных полномочий. И при этом сочли возможным закрепить это на бумаге.

Доктор не нашёлся с ответом сразу и на мгновение задержал взгляд на листе.

— К слову, — продолжил я ровно. — Сегодня в аптеке ваше имя прозвучало в связи с хинином. С тем самым, которого в городе нет.

Эффект был мгновенным: Татищев резко выпрямился, словно его внезапно оттолкнуло от стула.

— Сударь, да вы… — начал он, и голос его сорвался, будто от возмущения на миг перехватило дыхание.

— Любое ваше заключение будет приложено к делу, — отчеканил я. — И пойдёт вместе с ним наверх. Как и ведомости по аптеке, и подписи под ними, — добавил я, не отводя взгляда от его лица.

Я не произнёс ни слова о последствиях, но Татищев уже понял их сам, и понял достаточно ясно.

— Вы неверно меня поняли… — заговорил он уже куда тише, чем прежде.

— Я не имел намерения составлять заключение… я лишь хотел удостовериться в состоянии господина ревизора… — проговорил он, и взгляд его снова невольно скользнул к листу.

Роли меж нами начали стремительно меняться, и не столько в словах, сколько в самой расстановке сил. Я понимал, что за дверью по-прежнему стоят люди, ожидавшие от Татищева определённого результата.

— Любопытно, — продолжил я после короткой паузы.

— Аптекарь сегодня тоже ссылался на врачебную ответственность, — сказал я спокойно. — И, к слову, упомянул вашу фамилию в связи с хинином. Более того — передал ваш визитный лист.

Я медленно сунул руку за пазуху и извлёк оттуда плотную карточку-визитку. Разумеется, Татищев прекрасно понимал, о чём идёт речь, хотя и попытался изобразить недоумение.

— Право, я не могу понять, о каком визитном листе вы теперь толкуете… — «признался» он с показным недоумением.

Татищев, уже увидев мой жест, запнулся на полуслове.

— Да вот, милостивый государь, полюбуйтесь, — сухо обронил я, удерживая визитный лист на уровне его глаз.

И тут же я увидел, как во взгляде доктора на долю секунды что-то дало трещину, словно внутренний расчёт, на который он опирался, сбился. Внешне Татищев по-прежнему оставался тем же собранным, холодным человеком, каким вошёл в эту комнату.

Но его грудь на мгновение замерла, будто он задержал дыхание. Затем он медленно выдохнул и быстро облизал губы, сделав жест, который слишком часто выдаёт человека, готовящегося солгать.

— Вы делаете далеко идущие выводы, сударь, — холодно обозначил он, вновь пытаясь показать прежнюю твёрдость.

Доктор явно пытался вернуть себе утраченную почву под ногами. Надо было отдать ему должное: доктор не впал в открытую панику. Он не пытался уличить меня во лжи и не стремился доказать, что я его неверно понял.

Татищев долго смотрел на меня, внимательно и неподвижно, внутренне взвешивая дальнейший шаг. Затем он снова сел на стул полубоком, так, чтобы одним взглядом держать и меня, и кровать с лежащим ревизором.

Тот смотрел в потолок и тихо стонал — но, я абсолютно уверен, слышал всё.

Следующие слова Татищев произнёс всё тем же суховатым голосом, однако прежней уверенности в нём уже не было.

— Моё имя могли назвать и по ошибке, и по слухам, — неторопливо проговорил он. — Мои услуги ценятся среди горожан.

Он машинально взял перо и на мгновение задержал на нём взгляд.

— Вы понимаете, что подобные слова — это уже обвинение? — спросил он, будто заботясь обо мне, а не о себе.

Слова его ложились аккуратно, как листы в архивную папку. Но Татищев не остановился на этом и пошёл дальше.

— Вы препятствуете осмотру лица, которое нуждается в помощи, — сказал он, чуть повысив голос.

Он действовал хитро: пытался затащить меня в разговор о болезнях, симптомах и лекарствах.

— Вы путаете оказание необходимой медицинской помощи и освидетельствование на служебные качества, милостивый государь, — отчеканил я.

За дверью раздалось едва уловимое движение — скрипнула половица, затем последовало короткое покашливание. А что ещё хуже для заговорщиков, Татищев тут же метнул взгляд на дверь.

Впрочем, в следующий миг доктор уже снова смотрел на меня, лицо его внешне оставалось невозмутимым. Иной мог бы подумать, что всё это ему показалось, или же вовсе ничего не заметить. Однако я уже понял главное: он сделал то, чего делать было нельзя, и сделал это собственноручно.

Те, кто пришёл с Татищевым, за дверью уже ясно давали понять, что готовы переходить к своей части заранее оговорённого плана. Татищев, по-видимому, тоже осознал, что тонкая игра затянулась, и дальнейшее развитие событий может пойти не по его сценарию.

За дверью стояли, ревизор по-прежнему молчал, а я оставался единственным, кто мог сейчас задать порядок происходящему. Я неспешно взял со стола лист с только что поставленной подписью и не спеша свернул его вдвое.

Татищев следил за каждым моим движением, но уже без прежнего высокомерия. Его лицо оставалось неподвижным, однако пальцы, лежавшие на краю стола, мелко и неуправляемо подрагивали. Он пытался этого не замечать, но взгляд его то и дело соскальзывал на бумагу, будто она притягивала его сильнее, чем моя речь. В его глазах застыло напряжение, ожидание и почти суеверный страх. Он прекрасно понимал, что именно сейчас у меня в руках.

Я подошёл ближе, настолько близко, что он вынужден был поднять на меня глаза, чтобы не пялиться мне в грудь, в пуговицы сюртука.

— Вот это, господин дохтур, — сказал я тихо, — уже не беседа и не осмотр. Это — бумага. С подписью и с числом. И такие бумаги, господин дохтур, живут дольше людей. У них свой ход: сначала через уездную канцелярию, затем в губернию, а далее туда, где вопросы задают уже не врачам, а подследственным.

Последнее слово я уронил как бы отдельно, хотя и без особых пауз. Татищев буквально задохнулся.

— Да вы…

— По какому праву частное лицо без предписания явилось к государственному ревизору и вынесло заключение о его служебной непригодности? — процедил я.

Я видел, как у Татищева дрогнули пальцы.

— Вас будут спрашивать уже не как врача, — добавил я. — Вас будут спрашивать как участника дела. И тогда эта бумага станет началом всего. С неё начнут тянуть — сначала вас, потом аптеку, потом ведомости, потом подписи в накладных.

Татищев смотрел на меня так, словно впервые осознал масштаб того, во что влез. И в этот самый миг за дверью раздались резкие шаги.

— Идут, стало быть, ваши дружки, — сказал я.

Доктор дёрнулся.

Дверь распахнулась с силой, ломая засов, и в комнату почти бегом влетели городничий и двое городовых.

— По распоряжению уездного начальства и на основании врачебного уведомления, — громогласно объявил городничий, — господин ревизор признан утратившим ясность рассудка и подлежит немедленному препровождению под надзор!

Алексей Михайлович хотел вскочить, но сделал над собой усилие и вжался в подушки. Это видел только я.

Слова городничего прозвучали как удар. Я увидел, как у доктора дрогнула челюсть. Губы его разомкнулись, но он не произнёс ни слова. Он смотрел то на меня, то на бумагу, и в этом взгляде уже не было ни расчёта, ни достоинства — только голое, беспомощное понимание, что теперь уж поздно.

Татищев метнулся ко мне с такой скоростью, что я даже не успел отреагировать: пальцы его вцепились в лист, вырвали его из руки. Прежде чем кто-либо успел понять происходящее, он уже скомкал плотную бумагу и с безумной, отчаянной решимостью запихнул её себе в рот.

Городничий остолбенел. Городовые замерли. Татищев, с трудом сомкнув губы, жевал, судорожно, почти давясь, глядя на меня широко раскрытыми глазами, в которых не осталось ни чести врача, ни сословной гордости чиновника — всё затмил животный страх.

Доктор так и стоял посреди комнаты, бледный, с судорожно ходившим кадыком. Глаза его метались между городничим и мной.

Во всём этом считывался один-единственный, но такой важный для терпящего катастрофу вопрос: что теперь делать?