К нам едет… Ревизор!

Глава 17

Я разложил перед Настей то, что уже представлял себе довольно ясно.

— Любая проверка, госпожа Филиппова, — начал я, — начинается с малого. Потому что малое, когда его правильно зацепить, начинает тянуть за собой всё остальное. Это цепная реакция, — продолжал я. — Сначала вскрывается одна мелкая несостыковка, затем вторая, потом третья. И в какой-то момент вся система начинает разваливаться сама, от тяжести собственного веса.

Для наглядности я привел Насте пример.

— Это как у хирурга — он ведь не рвёт ткань, а аккуратно вскрывает гнойник. Ну а дальше организм либо очищается, либо погибает.

Девчонка слушала внимательно, не отводя взгляда.

— И что же здесь… — она запнулась, подбирая слово, — что здесь является таким гнойником?

— Хинин, — уверенно ответил я. — Именно он.

Настя нахмурилась, явно не сразу понимая, почему.

— Он — идеальная точка входа, — объяснил я. — Его нельзя «нарисовать» без последствий. Если он есть по бумагам, но его нет на деле — кто-то страдает или умирает без должной медицинской помощи. И тогда ложь становится физической, а не только пробелом на бумаге. А значит, — я коротко пожал плечами, — ложь становится доказуемой.

— Как вы рассуждаете интересно, — не удержалась девчонка.

Я улыбнулся кончиками губ.

— Чтобы этот маховик начал раскручиваться, мне нужно, чтобы вы назвали всё, что вам известно о хинине. О работе аптекаря и о докторе Татищеве.

Настя торопливо облизала губы. Я прекрасно видел, как в ней борются страх и решимость. Девчонка была запугана, это было очевидно, но при этом я буквально ощущал её упрямство. Настя слишком долго тянула всё одна и всё-таки не сломалась, и единый намёк на то, что от вороха её проблем можно ещё спастись, девчонку буквально окрылял.

— Вы можете рассказать, — обозначил я. — А можете отказаться. Если вы решите не помогать, я сдержу слово и забуду всё, что услышал здесь. Вы больше никогда меня не увидите.

Настя долго смотрела в чашку с чаем, почти не тронутым и уже остывшим.

— Хорошо, — прошептала она. — Я скажу.

И начала говорить сразу же, уже без остановок, будто боялась, что если сейчас замолчит, то больше никогда не решится заговорить снова.

— Хинин, сколько я знаю, привозят нерегулярно. Иногда партия есть, иногда её «не было вовсе». Но я точно знаю, что в те дни, когда он якобы отсутствует, аптекарь всё равно выдаёт его… не всем. Только тем, кому велено.

— Кем же велено? — уточнил я.

— Богдан Ильич сам говорил, — ответила Настя. — «Велено сверху». Иногда называл фамилию Голощапова, но чаще просто называл это: «не по моей воле». А ещё… несколько раз я видела, как ему приносили записки. Небольшие, без подписи. Он их читал, а потом сразу прятал. Там ведь не только по хинину… И ещё, — добавила девчонка, сглотнув. — Вторая книга, где ведется настоящий учет… её не держат всё время в аптеке…

Она затрясла головой, нервничая. Пальцы задрожали, вцепились накрепко в юбку, будто бы по собственной воле

— Продолжайте же, — мягко попросил я.

— Её… забирают раз в неделю. Всегда в один и тот же день. Сегодня-то, Сергей Иванович, как раз этот день…

Я слушал внимательно, а в голове уже шёл расчёт. Картина складывалась неровная, но именно этим и опасная.

И во всем этом из уклада выбивалась одна фигура на шахматной доске. Доктор Татищев.

Выходило, что Татищев по какой-то причине сознательно шёл поперёк распоряжений Голощапова. Самое простое объяснение — жадность, но это я отбросил почти сразу. Жадность, безусловно, удобна, она всё объясняет… но в данном случае не годилась.

Татищев не зарабатывал на этом всерьёз, девчонка ведь денег ему не платила, лекарства брала в долг. Да и объём был явно не тот, ради которого стоило бы подставляться под удар начальства. Что это, склянка, две? Доктор бы не стал рисковать всем ради нескольких серебряных рублей, особенно понимая, чем заканчиваются подобные игры.

В его приверженность идеалам призвания я не верил тем более. Клятва Гиппократа в этих местах чаще служила украшением речи, чем реальным фактором для решений.

— Скажите, госпожа Филиппова, — прямо спросил я, — а вы понимаете, зачем Татищев идёт против прямого распоряжения?

— Он однажды сказал мне… — проговорила Анастасия. — Сказал, что если перестанет делать «как велено», его самого сделают виновным и объявят причиной всех недостач. Мол, доктор необразован, плохо вёл учёт, неправильно списывал и вовсе халатно относился к службе.

Я внимательно слушал. Выходит, были те, кто мог сказать, «как велено», в обход или даже вразрез того же «велено» от городского головы. Занимательно… понять бы еще — кто были эти «те»?

— Ещё он однажды обмолвился, что уж единожды пытался отказаться. И после этого к нему пришли да сказали, что если он хочет и дальше лечить, а не «объясняться», то должен делать выбор сам. Или он иногда помогает тем, кого велено не лечить, и молчит, или же его утопят в бумагах так, что он не выплывет, — старательно, явно стараясь вспомнить всё едва ли не дословно, поведала девчонка.

Ну и коленкор. Все указывало на присутствие в уездном городе системы взаимного шантажа, где каждый держал другого на коротком поводке.

— Вот, собственно, и всё, что я знаю, — призналась Анастасия. — И теперь вы, наверное, понимаете, что вряд ли сможете мне помочь. Здесь всё завязано своей ниточкой, и все ниточки натянуты так, что одного человека, если он решит действовать, просто раздавят.

Я посмотрел на неё с твёрдостью и одновременно теплотой, почти по-отечески.

— А вот тут вы ошибаетесь. Как раз теперь помочь можно. Но не разговорами и не просьбами.

Настя настороженно покосилась на меня.

— Как я вам уже говорил, госпожа Филиппова, я рассчитываю на ваще деятельное участие. Нам, это мне и господину ревизору, нужен второй журнал аптекаря, тот, тайный, с неофициальной бухгалтерией, — пояснил я. — Пока она существует — у нас есть рычаг. И если вы решитесь помочь мне его раздобыть, у нас появится шанс сломать как раз не одного человека, а всю эту схему сразу.

Я говорил с невозмутимым видом, хотя прекрасно понимал, что прошу о вещи куда более опасной, чем Анастасия сейчас осознавала.

При этом я не стал вдаваться в детали, потому что сам их ещё не выстроил до конца. Но я ясно видел контур. Вломиться туда силой? Можно, но тогда велик риск получить пепел вместо бумаги. Нет, тут следовало действовать тоньше.

Анастасия меж тем была человеком, которого аптекарь знал, к которому привык и при этом не считал угрозой.

— Я уже не боюсь за себя, — сказала она вдруг. — Я боюсь другого. Если я вам помогу… брату станет хуже.

И вот теперь Настя заплакала, почти что зарыдала, не сумев сдержать слезы и больше не в силах прятать слабость. Слёзы потекли сами, потому что внутри у девчонки всё давно опустело.

— Я хочу помочь, — призналась она, — правда хочу. Но я так устала… Я боюсь, что если Голощапов узнает, что я помогаю ревизору, он меня просто сгноит. Не сразу, преступлений не будет, но мой дядя умеет ждать и делать так, чтобы всё выглядело законно.

Я молчал, понимая, что сейчас Настя, по сути, едва держит последние рубежи.

— Я знаю, — продолжила девчонка, с трудом переводя дыхание, — что в город приехал цирк. Те самые люди, с которыми раньше работал брат. Я очень хотела бы с ними увидеться… они ведь люди не плохие, совестливые, ещё тогда обещали помочь. Передать денег, еды, может быть, даже лекарство. Но я боюсь туда ехать. Боюсь даже показаться в городе лишний раз, чтобы никто не подумал, что я что-то замышляю. Я даже этого себе не позволяю, потому что если он узнает… брату станет хуже. А этого я не переживу.

Настя перестала плакать и, взяв какую-то тряпицу, принялась вытирать глаза от слез. Я смотрел на неё и ясно видел, что она далеко не слабый человек. Но на девчонку слишком долго давили с разных сторон, и если сейчас надавить на нее еще сильнее, она просто исчезнет внутри себя, перестанет сопротивляться вовсе. Угаснет. А этого допускать было нельзя.

Настя вытерла слёзы и, словно собираясь с силами, добавила то, о чём до этого только говорила вскользь.

— Отец всегда поддерживал цирк. Говорил, что в уезде и так тоска, а людям нужно хоть что-то, кроме кабака и ярмарки раз в год. Он даже доплачивал циркачам из своих средств, лишь бы они приезжали и выступали. Считал, что это тоже служба — радость нести людям, смех.

Я кивнул. Это многое объясняло.

— А Голощапов, — продолжила она, — он цирк ненавидит. Говорит, что это разврат, бродяжничество и лишний сброд. Будто бы покою от них нет. На самом деле… — она усмехнулась, — он просто душит их за то… за то, что отец любил цирк…

Мне было по-настоящему жаль девчонку. Но в то же время в голове у меня уже выстраивалась другая линия. Цирк начинал выглядеть ещё одной точкой чиновничьего произвола и явно был ещё одной ниткой в общей сети.

— А когда именно брат ваш сорвался? — спросил я.

— Это с Митенькой произошло прошлой осенью, — ответила Настя, не задумываясь.

— До этого что же, цирк ещё пускали в город?

Девчонка кивнула.

— А после?

Она замялась, словно только сейчас сама поняла, к чему я клоню.

— После… совсем запретили. Почти сразу.

Я ничего не сказал, но внутри отметил эту связь. Не в морали тут было дело и не в беспокойстве. Этот запрет слишком ровно встраивался во всё остальное. Но возникал вопрос — что изменилось? И почему Голощапов вдруг переменил свое мнение с цирком?

— Что же. Я предлагаю нам с вами пойти в цирк, — предложил я.

Я протянул к ней локоть, будто бы тотчас же брался её сопровождать. Настя удивлённо посмотрела на меня.

— В цирк? Зачем? Ради увеселения?

— Как минимум для того, чтобы забрать гостинцы для брата, — ответил я. — Но есть и ещё одна причина.

Она не отказывалась пока и не соглашалась — смотрела на меня и ждала.

— Если цирк всё-таки пустили в город, — продолжил я, — значит, кто-то дал на это разрешение. Верно?

Я внимательно смотрел на её лицо, чтобы видеть, как до неё доходит смысл. И добавил:

— Или…

— Если цирк пустили без ведома Голощапова… — Настя, продолжив было мою мысль, запнулась.

— … значит, в управе есть человек, который пошёл против него, и решил повысить ставки, — закончил я.

Настя растерянно захлопала ресницами.

— Когда вы так говорите, то и выходит, будто так, — неуверенно кивнула она.

— А такие вещи, — продолжил я, чтобы разъяснить до конца, — не остаются без ответа. Голощапов начнёт искать, кто дал это разрешение. И в этом своём поиске предателя он будет ломать всё подряд, не разбирая.

— Так зачем же мы с вами пойдем в цирк? — задумчиво спросила Настя.

Она задавала вопрос и уже сама искала ответ.

— Мы с вами, Анастасия, должны понять, знает ли теперь Голощапов, что его обошли, — ответил я. — И что станет делать, и… резво ли примется.

С ней я был осторожен в словах. При Алексее Михайловиче, пусть редко, я мог себе позволить фразы вроде «зачищать конкурентов», но тут нужно было держаться только тех слов, что привычны и знакомы сейчас.

Мне нельзя было сломать её доверие. А может быть, я просто не хотел шокировать девочку ещё и этим.

— Вы знаете… может быть, вы и правы, — произнесла Филиппова, и я видел, что светлых и усталых глазах её зажглась искра. Я слишком долго боюсь каждого шороха. А хуже, наверное, уже не станет. Я принимаю ваше предложение. А когда мы пойдём?

Я даже не стал делать паузы.

— Прямо сейчас, — сказал я.

— Сейчас?.. — сказала Настя неуверенно. — Боюсь, что мы сможем выбраться отсюда только к вечеру. У меня своей повозки нет, как вы понимаете. Обычно я хожу в поместье Кулагиных, там живёт наш добрый сосед, старый друг отца. Он порою помогает: если нужно, посылает людей или даёт повозку, чтобы добраться до города.

Я выслушал её и покачал головой.

— В этом нет нужды. Извозчик, что привёз меня сюда, стоит и ждёт. Я заплатил ему за простой, так что он никуда не денется. Если вы соберётесь быстро, то уже через час мы можем быть в городе.

Настя удивлённо посмотрела на меня, словно не сразу поверила, что всё может решиться так просто.

— Тогда… тогда я постараюсь собраться как можно быстрее. Мне только Мите дать лекарство и…

Девчонка, не став даже договаривать, видя, что я вполне её понял, поднялась из-за стола и ушла в дом, а я, чтобы не мешать, вышел во двор и неторопливо прошёлся по поместью. Запустение чувствовалось особенно остро, если смотреть на все вблизи. Едва не заваливавшиеся сараи, покосившийся плетень… все следы былого благополучия, останки хозяйства, теперь существовавшего лишь по инерции.

Я как раз обходил старый амбар, когда заметил какого-то мужика, вдруг вышедшего из-за угла. Он нёс в руках узелок и, увидев меня, сразу напрягся. Взгляд скользнул по мне и отчего-то из всех предметов задержался именно на топоре, оставленном у поленницы. Он шагнул ближе.

— Вы кто ж такой, барин? — спросил он хмуро. — Если вы пришли сударыню обижать, то знайте, что в обиду я её не дам.

— Я не за тем здесь, любезный, — объяснил я, как мог мирно, но уверенно. — Я тут по делу и вреда не желаю.

Мужик нахмурился, изучая меня, потом все же немного расслабился.

— Оно и видно… — пробормотал он. — Я-то спросить должен был.

Разговорившись, мужик сам пояснил, кто он такой. Оказалось, бывший крепостной Филипповых, отпущенный ещё до реформы, но так и обретавшийся где-то тут, поблизости. Мужик приносил Анастасии еду, помогал чем мог по хозяйству, иногда чинил забор или крышу. Даже не в заработок, а потому что уважал её отца и не мог оставить его детей на произвол судьбы.

— Она ведь на моих глазах росла, — признался он, вздыхая. — Добрая была девчонка, да и сейчас такая же, только барышня уж. Да тяжело Анастасии Григорьевне одной всё это тянуть.

Мужик посмотрел в сторону дома с тревогой и какой-то упрямой заботой. Мне же стало ясно, что у девчонки ещё оставались люди, готовые за неё держаться. А значит, у Насти был шанс, если только мы успеем им воспользоваться.

— А теперь этот ирод и вовсе решил погубить детей барина, — зло сплюнул старик. — Род известь покушается.

— Что вы имеете в виду? — спросил я, делая вид, что не понимаю, о чем речь.

— Раньше-то всё было просто. Не любил Ефим братца своего — да и Бог с ним. А теперь… — старик махнул рукой. — Теперь всё как по писаному: бумаги, суды, запреты… лекарства и те не дают. Душат, чтоб Филипповы сами на колени встали. Я бы его, подлюку, — мужик посмотрел на свои руки. — Вот этими же руками удавил, ей-богу!

Я кивнул, словно бы соглашаясь.

— Бог его, такого беса грешного, поймет ведь — за копейку, падла, удавиться. Вон цирк-то нынче хоть пустили… Так и то ж, не погнали б.

— А раньше не пускали? — уточнил я, хотя ответ знал заранее.

— Да и не пускали, — отрезал он. — Говорили: «воля головы».

Мужик сплюнул в сторону, зло и презрительно.

— А теперь, значит, опять можно. Вот же ж душегуб… тить его туды!

Выговорившись, мужик посмотрел на меня внимательно.

— А вы, барин, кстати… чего ж здесь делаете?

Я не стал юлить.

— С Анастасией Григорьевной познакомился. Пригласил её сходить в цирк, — пояснил я.

Старик усмехнулся краешком рта.

— Так это, значит, ваша-то повозка у въезда стоит? Извозчик, гадёныш, мне не признаётся, зачем приехал.

— Моя, — подтвердил я.

— Ну и правильно делает, извозчик-то, — вздохнул старик. — Язык за зубами держит — дольше проживёт. Совсем Настеньку извели… все от неё отвернулись, все бросили…

В этот момент дверь распахнулась, и на крыльцо вышла сама Анастасия.

Я, признаться, не сразу узнал девчонку.

Рабочая одежда исчезла, и вместо неё на ней было хоть и простое, но аккуратное платье тёмно-синего сукна, подпоясанное узким ремешком. Рукава длинные, ворот закрытый, но украшен всё же ниткой бус. Всё скромно, по-уездному, но сидело это одеяние на ней удивительно ладно. Волосы были убраны под шляпку, из-под которой выбивались тёмные пряди, а лицо… лицо будто ожило и сияло красотой.

Увидев старика, девчонка на мгновение замерла, а потом буквально бросилась к нему.

— Дядя Прохор! — выдохнула она и обняла старика крепко, по-настоящему.

Мужик сначала растерялся, потом неловко обнял её в ответ, отвернув лицо, чтобы скрыть внезапно навернувшиеся слёзы.

— Ну что ты, что ты… — пробормотал он, хрипло кашлянув. — Совсем взрослая стала, Настенька…

Девчонка улыбалась, и в этой улыбке были только благодарность и тепло.

Мужик же протянул Насте тот небольшой холщовый мешочек, туго перевязанный бечёвкой, что был у него в руках.

— Вот, барышня… — сказал он. — Я вам принёс. Вы только не отказывайтесь.

Анастасия хотела было возразить, но старик тут же поднял ладонь, останавливая её.

— А вы не отвлекайтесь, — продолжил он уже мягче. — Я сам всё положу, куда надо. А вы ступайте, развейтесь. Не грех это. Да и… — он замялся, — не помешает вам.

Она снова шагнула к нему и обняла крепко, по-детски, уткнувшись лбом ему в плечо. Старик неловко похлопал её по спине, потом отстранился, чтобы не хлюпать носом при постороннем.

— Идите, идите, — пробормотал он. — Я к мальцу зайду, погляжу, как он там.

Мужик развернулся и, не оглядываясь, пошёл к дому, чуть сутулясь. Анастасия лишь проводила его взглядом и осталась рядом со мной.

— Вы необыкновенно милы, Анастасия Григорьевна, — сказал я, чтобы поднять ей настроение.

Девчонка вздрогнула, словно не сразу поняла, что обращаются к ней, затем слегка покраснела и опустила глаза.

— Благодарю… — произнесла она тихо. — Я уж и забыла, когда мне такое говорили.

Мы пошли к повозке по утоптанной колее. Еще на половине пути я понял, что что-то не так — у въезда было пусто. Там, где ещё недавно стояла лошадь и темнела знакомая повозка, теперь осталась лишь вмятая земля да следы копыт, уходящие к дороге.

Я остановился.

— Чёрт… — вырвалось у меня.

Анастасия вопросительно посмотрела на меня.

— Что случилось?

— Извозчик, — сказал я, уже понимая, что произошло. — Уехал, шельма.

Старик, расспрашивавший возницу у ворот, сам того не зная, сделал своё дело. Извозчик и без того знал, что связываться с этим местом опасно, и теперь предпочёл не дожидаться.

Я стиснул зубы. Без него всё шло наперекосяк. В цирк мы с Анастасиейне попадём — это было полбеды. Гораздо хуже было другое — Алексей Михайлович ведь был предупрежден, что если я не объявлюсь в течение четырёх часов, он должен начинать действовать немедленно, официально, с бумагами и печатями. А это означало шум, тревогу и почти гарантированное уничтожение всех следов, за которыми мы теперь так рьяно охотились.

— Нам нельзя его отпускать, — сказал я вслух, но скорее себе, чем Анастасии.

— Но… он же уехал, — растерянно ответила она.

Я посмотрел на дорогу, туда, где следы копыт ещё не успели высохнуть.

— Не совсем, — ответил я. — Он не мог уйти далеко. Лошадь не паровая машина, да и дорога тут такая, что быстро не разгонишься.

Я подтянул ворот сюртука и вышел к дороге, понимая, что времени у нас осталось совсем немного.