К нам едет… Ревизор!

Глава 6

— Объяснение я дам здесь, — отрезал я. — При господине ревизоре. И с занесением в журнал. Сейчас.

Я заметил, как несколько писарей переглянулись. Мерзликин же нервно провёл пальцами по краю стола, пытаясь заставить исчезнуть журнал и перо, которые ещё минуту назад были самым важным предметом в кабинете.

Регистрация документа стремительно отходила на второй план, и это было именно то, чего добивались.

Я понимал, что если позволю разговору и дальше катиться по этой колее, то вскоре всё будет вращаться исключительно вокруг «нападения», а не вокруг бумаги.

— Боюсь, этому голубчику привиделось, — уверенно продолжил я, глядя на слугу с повязкой.

Иван опешил, явно не ожидая, что я отвечу вот так, как говорили в моей современности, наездом.

— Скажите-ка мне, любезный, — продолжил я, — где именно, по вашим словам, я на вас напал?

Слуга, ободрённый прежней поддержкой городничего и Голощапова, не задумываясь, выпалил:

— Всё случилось в подсобном помещении-с, что в правом крыле, там, где вёдра стоят, едва мы там оказались, вы же меня и как ахнете по голове…

Ну вот и прекрасно, он сам всё это сказал.

— А это у нас, по-вашему, какое крыло? — тут же перебил его я.

Слуга на секунду замялся:

— Левое…

— Тогда, голубчик, я могу сказать вам одно: вы на меня клевещете, и никак иначе ваши слова расценить не имеется возможности! — выдал я.

Иван, ещё недавно говоривший с напускной уверенностью, вдруг задышал часто и неровно. Он выкрикнул, почти срываясь на визг:

— С чего бы это мне на вас клеветать, сударь, да я вас и в глаза-то прежде не видывал, а вы…

Я не дал ему договорить, ведь каждая лишняя фраза только размывала суть. Мне же нужно было, чтобы всё стало кристально ясно и для него, и в особенности для тех, кто стоял вокруг.

— Потому что вам был дан совершенно определённый приказ от господина городского головы, — сказал я, не сводя взгляда с лица слуги. — Приказ проводить меня в кабинет господину купеческому писарю, который, между прочим, находится здесь, в левом крыле здания. И я ещё тогда удивился, отчего вы, вместо того чтобы исполнить прямое распоряжение своего начальства, повели меня совсем в другую сторону. Однако ж пошёл за вами, да и на помощь позвал, когда вы непотребствами занялись.

Я видел, как несколько писарей, притворявшихся до этого занятыми бумагами, украдкой подняли головы. Теперь они прислушались внимательнее. Мерзликин и вовсе замер, будто боясь шелохнуться.

— А теперь, — продолжил я, — чтобы хоть как-то оправдать тот факт, что столь простое и понятное поручение вы не исполнили, вы начинаете придумывать небылицы про нападение. Между тем достаточно просто посмотреть на вашу рубаху, — я кивком указал на внешний вид слуги. — Видите ли, пятна взмыленной воды на полотне уже подсохли. А значит, вы, скорее всего, поскользнулись сами, в подсобке, где наверняка стоят вёдра и тряпьё.

Слуга молчал, но в его взгляде ещё металось отчаянное упрямство. Иван чувствовал, что тонет, но всё ещё надеялся ухватиться хоть за соломинку.

— И более того, — добавил я, — от вас явственно тянет запашком. Вы, часом, туда ходили не для того чтобы утолить, гхм, жажду, вместо того чтобы исполнять приказ? Господин Голощапов, — я обернулся к городскому голове, — вы и сами можете это ощутить, если только пожелаете. И, право же, скажите, зачем бы мне было самому идти в правое крыло и там на кого бы то ни было нападать, когда подать бумагу в канцелярию в левом крыле было прежде всего в моих интересах?

Голощапов, до того державшийся с нарочитой невозмутимостью, заметно побледнел. Губы главы на миг сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнул шок, который он тут же постарался спрятать, но скрыть до конца не сумел.

Я не дал тишине разрастись до липкой паузы, в которой всегда рождаются чужие решения. Вместо этого я продолжил говорить.

— Разумеется, я готов понести всякое взыскание, какое вы сочтёте справедливым, — заверил я, глядя сперва на Шустрова, а затем на Голощапова. — Если полагаете нужным задержать меня — извольте. Я не стану противиться. Но прошу помнить, что я нахожусь при ревизоре в служебном исполнении. А господин ревизор, как вам известно, есть представитель губернской власти. Стало быть, всякое насильственное вмешательство в его работу и в работу лиц, ему содействующих, выходит уже далеко за пределы уездного разбирательства и возможно дойдут до самого генерал-губернатора!

Смысл сказанного был ясен каждому, кто хоть сколько-нибудь понимал устройство власти. Я видел, как Иннокентий Карпович напрягся, в его глазах мелькнул холодный расчёт. Шустров слишком хорошо знал, чем может обернуться неосторожный шаг против человека, действующего под эгидой ревизии.

Голощапов, уловив этот перелом, поспешил вмешаться, делая вид, что всё ещё сохраняет статус хозяина положения.

— Ну-с, господин Шустров, — начал он, сложив руки за спиной, — какое решение вы теперь намерены принять по сему делу?

Голощапову нужно было, чтобы ответственность легла не на него. И, случись что, главе можно было развести руками и сказать, что это-де распоряжение главы полицейского управления, а не воля городского головы.

Шустров же, насупившись, молчал. Смотрел на меня внимательно, словно проверяя, не отступлю ли теперь, когда ставки обозначены открыто.

Я выдержал его взгляд. На миг у меня внутри всё сжалось от ясного понимания, что если сейчас я дам слабину, вся эта конструкция рухнет в одно мгновение.

Не дожидаясь, пока кто-то снова заговорит, я снова подал реплику сам.

— Признаться, — начал я, — я поначалу и вовсе не желал поднимать всей этой истории. Мне казалось возможным закрыть глаза на то, что один из помощников здешнего главы, находясь при исполнении, дозволяет себе… скажем мягко, неуместные вольности.

Я перевёл взгляд на Ивана, который всё это время стоял, втянув голову в плечи.

— Но коли уж дело зашло так далеко, что меня обвиняют в нападении, то, право, молчать далее было бы попросту несправедливо. Особенно если учесть, что речь идёт о человеке, который, по всем признакам, позволил себе пить на службе, да ещё и в стенах управы.

Я выдержал паузу.

— В таком случае, — заключил я, — если мы действительно переходим к разбору в официальной плоскости… То я вынужден буду составить на сего сударя жалобу и подать её в установленном порядке.

Я обвёл взглядом присутствующих, и уже совсем официально, будто диктуя под запись, выдал:

— Инцидент имел место в служебном помещении управы. Причем при исполнении мною поручения начальства и при содействии господину ревизору. Прошу опросить свидетелей, коих здесь достаточно. Жалобу мою прошу принять с надлежащим занесением в журнал.

Шустров понял смысл моих слов сразу и до конца.

— Разберёмся установленным порядком, — буркнул Иннокентий Карпович.

— В таком случае, — уточнил я, — имеются ли ко мне какие-либо претензии?

— Нет, — ответил отродничий после короткой заминки. — Ничего не имеется.

Он развернулся и вышел, шаги его глухо отозвались в коридоре. Но напоследок он бросил на перевязанного такой взгляд, что Иван аж голову в плечи втянул.

Я же перевёл внимание на Алексея Михайловича и, уже смягчив интонацию, сказал:

— Алексей Михайлович, прошу простить меня за то, что вынужден был отвлечь вас от дела столь важного. И, быть может, излишне втянул в это неприятное недоразумение.

В глазах ревизора уже проступало понимание, и он, уловив мой намёк, кивнул и с достаточной уверенностью произнёс:

— Тогда, полагаю, мы можем продолжить то, ради чего сюда пришли.

Голощапов в этот миг собрал в кулак остатки воли и, сделав над собой усилие, выдал:

— Да… давайте перейдём к делу, на котором мы с вами остановились.

Глава медленно повернулся к Мерзликину. Голова вынужденно признавал поражение, но не показывал, насколько оно для него болезненно. Голос Голощапова, когда он заговорил вновь, стал сухим.

— Лев Виссарионович, — сказал он, избегая моего взгляда, — можете принять документ к регистрации.

Купеческий писарь торопливо раскрыл злополучный журнал, заново обмакнул перо в чернильницу. Следом вывел аккуратную строку, вписывая номер и дату. Я видел, как дрогнули его пальцы, когда он ставил последнюю цифру. Ясно, что их Рубикон только что был перейден. Для них пути назад уже не существовало, и как бы они ни изворачивались дальше, колесо пошло крутиться. Иного выхода у них попросту не осталось, и в этом заключалась суть моей победы. Тяжёлой, отнявшей у меня несоразмерно много для такой вот закорючки сил, но необходимой.

Мерзликин, дописав строку, осторожно отложил перо на край песочницы.

— Запись внесена… документ, разумеется, остаётся в деле.

Я посмотрел на раскрытый журнал, на свежую строку и ещё влажные цифры. Почувствовал, как внутри поднимается знакомое, холодное напряжение: ещё не конец. Это была лишь открытая дверь, в которую нас могли тут же и вытолкнуть обратно, если не закрепить шаг.

Я чуть наклонился к столу.

— Разумеется, в деле, — сказал я. — Однако прошу выдать нам выпись из журнала о принятии запроса, с указанием входящего номера и даты, немедля.

Мерзликин вскинул на меня глаза так быстро, будто я не просто это всё произнес, а стучал ботинком по столу. Взгляд его метнулся к Голощапову, и он неуверенно проговорил:

— Выпись… это… право, не заведено… такого порядка я не припомню…

Он говорил и одновременно уже тянул руку к журналу, словно собираясь закрыть его.

— Запись внесена в официальный журнал входящих бумаг управы. Следовательно, она подлежит удостоверению. Для стороны, подавшей документ, получение подтверждения есть вещь не только разумная, но и законная, — проговорил я.

Купеческий писарь побледнел и снова оглянулся на Голощапова. Глава стоял неподвижно, но я видел, как напряглась его челюсть. Он не вмешивался уже намеренно.

Я перевёл взгляд на Алексея Михайловича и обратился уже к нему.

— Алексей Михайлович, попустите ли вы, чтобы поданный вами запрос остался без письменного подтверждения о его принятии?

Ревизор медлил всего одно мгновение. Он заговорил как представитель власти, которого все эти люди с самого начала были обязаны слушать.

— Нет, — сказал Алексей твёрдо. — Прошу, господа, исполнить.

Теперь прозвучало то, чего до этого момента в голосе ревизора ещё не было: законное право требовать.

Мерзликин судорожно сглотнул, потянулся к стопке чистых листов, лежавших у края стола. Дрожащей рукой вытащил один, подложил под него журнал и снова взял перо. Перо скрипнуло по бумаге, оставляя тонкую, неровную линию. Он писал медленно, а потом, дописав, осторожно обмакнул песок из песочницы и чуть подул на бумагу, чтобы закрепить чернила.

Когда он подал мне лист, я сначала внимательно прочёл содержание, убедившись, что номер, дата и формулировка стоят именно такие, какие должны стоять. Только после аккуратно сложил бумагу и убрал во внутренний карман сюртука.

Голощапов в этот момент отвернулся, будто бы рассматривая что-то в окне. Но прежде на краткий миг его взгляд встретился с моим. И в этом взгляде уже не было прежнего покровительственного превосходства.

Мерзликин тем временем поспешно захлопнул журнал и отодвинул его в сторону, словно боялся, как бы его не заставили написать ещё что-то. Руки его всё ещё дрожали, хотя он пытался скрыть это, складывая бумаги в чрезмерно аккуратную стопку.

Ревизор молчал, но я видел, как он следит за каждым движением.

Только после этого, когда бумага была у меня, а запись оказалась зафиксирована, я позволил себе внутренне выдохнуть. Теперь дело действительно было сделано.

Ревизор вежливо, как того требовали правила хорошего тона, простился с Голощаповым. Тот, заметно осунувшийся, побледневший до землистого оттенка, поспешил уверить Алексея, что всё необходимое к предстоящей проверке будет приготовлено без промедления.

— Прошу покорнейше простить за столь досадный случай с моим слугою, — добавил Ефим вынужденное оправдание. — Разумеется, подобное поведение не останется без взыскания. Такого человека надлежит либо немедленно отослать, либо… — Голощапов запнулся на миг, — либо подвергнуть наказанию, какое предписывает порядок.

Мы с Алексеем Михайловичем вышли из кабинета и, пройдя сквозь длинные коридоры управы, наконец, очутились у входа. Холодный уличный воздух показался особенно резким после душной, пропитанной чернилами и тревогой атмосферы внутри. Я невольно отметил, как ревизор глубже вдохнул, желая стряхнуть с себя всё только что пережитое.

Алексей остановился у крыльца, медленно обернулся ко мне. В его взгляде ещё держалась настороженность, похоже, вызванная внутренней потребностью разобраться в происходящем.

— Скажите… — прошептал он, — почему вы не предупредили меня о том, что намерены предпринять?

Я не стал уклоняться от ответа на этот прямой как стрела вопрос и ответил столь же прямо:

— Я полагал, что так будет лучше для вас, Алексей Михайлович. Ваши нервы и без того были изрядно пострадали. А подобные сцены требуют хладнокровия, которого трудно ожидать от человека, недавно перенёсшего приступ.

Он не возразил сразу, лишь чуть дольше задержал на мне взгляд, взвешивая сказанное. Мы отошли от крыльца на несколько шагов. Я, продолжая идти рядом с ним, счёл нужным прояснить то, что оставалось между нами не высказанным.

— Теперь у них не осталось ни малейшей возможности сделать вид, будто нас здесь вовсе не было, — пояснил я. — Запись в журнале, свидетели, сама сцена в присутствии Шустрова связали им руки крепче любой печати.

Алексей Михайлович нахмурился и, чуть помедлив, ответил:

— Быть может… однако не кажется ли вам, что вы тем самым дали им повод и время для подготовки? Что теперь они станут приводить в порядок бумаги, скрывать следы, уничтожать всё, что может их скомпрометировать?

— Они непременно станут это делать, — сказал я спокойно. — Станут перебирать ведомости, вскрывать старые сундуки, вытаскивать то, что годами не решались тронуть. Но именно в этой поспешной, тревожной подготовке они допустят больше неосторожностей, чем за всё время своей прежней уверенности.

Ревизор смотрел на меня внимательно, но сомнение в его взгляде ещё не рассеялось. Я видел, что для него всё происходящее давно вышло за рамки служебного спора. За каждым моим словом стояла его репутация, его место и само будущее. И это пугало Алексея куда сильнее, чем он хотел показать.

— Всё же трудно поверить, — проговорил он, — что суета поможет обнаружить то, что люди так стараются спрятать. У них ведь будет достаточно времени подготовиться…

— Потому мы и не должны будем являться к ним вновь по всей форме, — ответил я. — С объявлением, разрешением и предписанием. Мы должны будем прийти внезапно. Тогда всё, что они только что вынули на свет, не успеет вновь оказаться укрытым.

Алексей Михайлович замедлил шаг, будто задумался так глубоко, что на мгновение утратил ощущение дороги. Затем посмотрел на меня уже иначе.

— Ба… да вы голова, — вырвалось у него с некоторым удивлением.

В этот миг за нашими спинами послышались торопливые шаги, и, обернувшись, мы увидели некоего мужичка, спешившего к нам со стороны почтовой конторы. Он спешил и уже здорово запыхался, а подойдя ближе, поклонился Алексею Михайловичу. Не говоря лишнего, мужик протянул ему конверт.

— Вот, господин ревизор, — сообщил он. — Велено передать вам лично, как только письмецо прибыло.

Ревизор принял письмо, а я, глядя на конверт со стороны, сразу отметил странную неровность сургучной печати и непривычную складку у клапана. Выглядело так, как если бы письмо уже вскрывали и потом старательно пытались вернуть первоначальный вид.

Я, однако, пока не сказал об этом вслух, лишь отметил про себя. Система в моей голове тоже молчала.

Алексей Михайлович побледнел ещё прежде, чем развернул письмо, будто уже догадывался о его содержании. Пробежав глазами первые строки, он побледнел ещё сильнее. Ревизор не стал читать всего вслух, лишь одна фраза сорвалась с его губ сама собой:

— Алексей, прошу тебя, не переусердствуй. Уезд важен… — он медленно опустил письмо, дочитав его уже до конца. — Папаша мой, кажись, сюда едет…

Я же в этот миг ясно осознал мысль, которая прежде лишь смутно витала на краю сознания. Теперь она сложилась цельно. Если отец Алексея Михайловича — человек достаточно влиятельный, чтобы заранее озаботиться о том, чтобы ревизия прошла без «лишних» последствий…

То почему же местные власти решились на столь грубые и опасные меры, как попытка споить ревизора и склонить его к подписи в беспамятстве?..

Ответ на этот вопрос, как я чувствовал, был ключом ко всей этой истории, и именно его мне теперь хотелось узнать более всего.