К нам едет… Ревизор!

Глава 3

Комната, в которую нас определили на ночлег, была тесной и тёплой. Правда, не потому, что хозяева уж так щедры, просто печь тут натопили еще с вечера.

В углу стояла кровать с высокой периной, рядом — умывальник на треноге и кувшин, накрытый полотенцем, чтобы вода за ночь не набрала пыли.

От оконных рам тянуло сыростью и дымком из дворовой кухни.

Алексей Михайлович ходил взад-вперёд, словно боялся остановиться и услышать собственные мысли. Руки он держал за спиной, пальцы сцеплял то крепче, то слабее. По этой мелочи было видно, что он не просто нервничал — он боролся с собой.

На ревизоре был домашний халат поверх рубахи, ворот расстёгнут, а на шее блестела влажная полоса — то ли пот после припадка, то ли вода, которой я его обтирал, покуда он приходил в себя. Сон ему был нужен как воздух, но ему не спалось.

— А может, не надо? — вырвалось у него наконец.

Я не поднял головы. Я уже сидел за столом, придвинув к себе лист так, чтобы свет от свечи ложился ровно, и даже обмакнул перо в чернила. Перо шло тяжело и непривычно. Здесь каждая буква требовала дисциплины, как строевой шаг. Сначала рука упрямилась, хотела привычно ускориться, словно держала шариковую ручку, но я заставил пальцы поймать ритм — нажим, пауза, линия — и только тогда перо послушно потянуло чернильную нитку по бумаге.

— Надо, Федя, надо, — сказал я.

Алексей остановился на середине комнаты, будто наткнулся на невидимую преграду, и повернулся ко мне.

— Ну я ведь не Федя… — выдохнул он.

— Не Федя, — легко согласился я, не отрывая глаз от бумаги. — Именно поэтому и надо.

Я не стал раскладывать всё по полочкам: подробности делают страх изобретательнее. Но одну вещь я держал перед глазами ясно, как линию на прицеле. Если через неделю всё уйдёт курьером «как проверено», то уездной город получит «щит». Ну а мы получим… нет, не скандал и не шум, которых ревизор боялся. Мы получим собственноручную роспись в бессилии.

Ревизор махнул полой халата и остановился у окна.

— Ох, ничем хорошим это не закончится, — заговорил он. — Если запрос будет жёстким, как вы того хотите, они точно начнут давить на меня. Попытаются учинить мне… дискредитацию.

Слово он произнёс особенно, как будто проверил его на языке и убедился, что оно подходит. Или, может, даже надеялся, что я такое слово не пойму.

Я продолжал выводить первые строки.

— Я напомню вам, Алексей Михайлович: запрос — это ваше право, — обозначил я. — И если они на него не ответят, то сами тем и подтвердят свою вину.

Ревизор остановился, шумно выдохнул и посмотрел на меня так, будто хотел возразить. Но не мог подобрать слова, которые бы не превратились в признание собственной слабости.

Я продолжил писать. Для меня ситуация была ясна до предела. Этот запрос был только лишь пробным ударом по системе. Мне нужна была их реакция прежде, чем я начну планировать дальнейшие шаги. До того, как они успеют переупаковать реальность под новую легенду, где ревизор «сам виноват», «сам выпил» и «к делу не годен».

Алексей Михайлович вдруг остановился и начал жевать губу. Он стоял молча несколько секунд, и в этой паузе слышно было, как потрескивает фитиль.

— Сергей Иванович, вы же понимаете, что плохо будет не только мне? — начал он, подбирая слова.

Бумага была плотная, с чуть заметной желтизной, и чернила впитывались в неё не сразу. Каждая буква требовала терпения, и в этом медленном, даже и упрямом, но последовательном движении было что-то успокаивающее.

— Вы о чём? — уточнил я и вывел очередную букву.

Алексей Михайлович подошёл ближе, опёрся ладонями о край стола, и я заметил, как побелели его пальцы на потёртом дереве. Он стоял слишком близко, так, что я ощущал его дыхание. И запах перегара.

— Они вполне могут попытаться убрать свидетелей, — вырвалось у ревизора.

Я чуть задержал перо над бумагой.

— Кого именно? — спросил я. — Доктора? Слугу? Назовите живого человека, которого вы завтра не досчитаетесь.

Алексей Михайлович замолчал.

Сколько раз в другой жизни я слышал подобные слова. Слышал, а иногда и видел, как угрозы перестают быть словами и становятся действиями.

Я не показал этого на лице. Внешне я остался тем же спокойным писарем, который выводит буквы, и не более. Но внутри его фраза уже разложилась на простую и знакомую цепь: свидетель исчезает — факт растворяется — бумага остаётся чистой — печать ставится без препятствий.

Такую цепочку мы должны прервать.

— Ну, Алексей Михайлович, попытка — не пытка, — сухо ответил я.

— Вы так говорите, а я, между прочим, за свою жизнь боюсь, — признался ревизор, в голосе появилась усталость. — Они могут попытаться убрать самого меня. Это не «где-то там». Я уже видел примеры…

Я поднял на него взгляд.

— Они не будут бить в вас, — заверил я. — Будьте тут покойны. Они будут бить в ваше доброе имя. Вас, Алексей Михайлович, живым проще вывести из игры, чем мёртвым.

— Как вас понимать? — озадачился он.

— Мёртвый ревизор — это шум, — охотно пояснил я, — а это никому не нужно. А вот «пьяный», «к службе негодный», который «не справился с обязанностями»… Если же вы сейчас отступите, то останетесь без защиты вообще. Подписанный запрос — это не провокация с нашей стороны. Мы этой бумагой бросаем якорь, Алексей Михайлович. Отправим, и трогать вас становится опасно уже им.

Я повёл пером над листом, подкрепляя свои доводы о том, что нам бы поторопиться, а не сомневаться. Ревизор отвёл взгляд.

— Опасно, только если запрос дойдёт до адресата. А если…. потеряется? Случайно, — прошептал он. — Если, опять же случайно, вы его не зарегистрируете?

Я лишь усмехнулся уголком рта.

— Стесняюсь спросить, зачем вы тогда на такую службу пошли, — поинтересовался я, снова принимаясь аккуратно писать. — С таким воображением вам бы в литераторы, Алексей Михайлович, да романы сочинять.

Он всплеснул руками, и халат на нём распахнулся шире, показав мятую рубаху.

— Вы так говорите, будто у меня был выбор, — вырвалось у него. — Просто вы… вы не до конца понимаете, насколько серьёзные здесь дела творятся.

Алексей замолчал на полуслове, будто прикусил язык. Замялся, отвернулся к окну, к тёмному стеклу, в котором отражалась свеча и его собственное изможденное после происшедшего лицо.

— Потому что… — начал ревизор и тут же осёкся, споткнувшись о собственные слова. — Там, наверху… любят, когда всё тихо.

Он не не назвал ни одной фамилии, но мне этого и не требовалось. Я услышал всё между строк: слишком ровный, будто бы выученный и отрепетированный страх. Причем направленный отнюдь не на уездных чиновников. Кому-то «наверху» был нужен красивый итог.

Я продолжал писать, словно его слова меня не особо волновали, хотя именно ради этого разговора я и вёл Алексея Михайловича туда, куда он сам боялся заходить. Потому что если сверху от ревизора требуют тишины, значит, здесь, в уезде, чувствуют, что их прикрывают, и потому действуют смелее. А безопасный противник, уверенный, что за ним стоят, всегда наглеет. Но и ошибается он чаще, чем тот, кто боится.

Я уже понимал, что ключевая причина метаний Алексея кроется отнюдь в уездных чиновниках. Почти готов ручаться, что конфликт у него был с отцом.

А надломы в отношениях между отцом и взрослым сыном почти никогда не возникают сами по себе. За ними тоже, и даже в первую голову, всегда стоит чьё-то влияние или чья-то выгода. Мне хотелось прояснить это ради понимания всей расстановки сил.

— Кто любит, Алексей Михайлович? — мягко переспросил я.

Алексей заговорил тише, с заметным усилием подбирая слова.

— Мой папаша… — начал он и осёкся, проведя ладонью по лицу. — Неважно, простите, Сергей Иванович, но я не могу и не считаю правильным посвящать вас в дела личные, никак не связанные с нашей службой. Но… вы, верно, полагаете, что я изволю шутить? Думаете, что у меня нет оснований опасаться?

Я чуть сместил перо, чтобы строка легла ровнее, и не торопился отвечать, давая ревизору понять, что решение говорить или молчать остаётся за ним.

— Честно говоря, я не знаю, что именно вы думаете, — ответил я.

Ревизор будто решился и сделал шаг ближе к столу.

— Так вот, смотрите!

Он сунул руку за пазуху халата, вынул оттуда сложенную вдвое газету и осторожно развернул ее передо мной. Я отложил перо, чтобы не поставить кляксы, и перевёл взгляд на желтоватый лист.

Вверху газеты, среди мелких заметок, бросался в глаза заголовок:

«Ревизор погиб при пожаре в уездном городе. Причины не установлены».

Газета была потертой на сгибах и заметно помятой, я глянул вниз, на дату внизу колонки, и понял, что события обозначены прошлым годом. Значит, сюда уже приезжал ревизор и здесь же погиб.

Хм…

— А вы где эту газету взяли? — уточнил я, не скрывая уже делового интереса.

— Да вот… когда отлучался в уборную, совершенно случайным образом обнаружил в дверях своей комнаты, — пояснил Алексей. — Вот только вы же понимаете, что это не случайность.

Я и вправду не сомневался, что вся эта история с газетой возникла не случайно. Подобные приёмы давления были весьма удобны для тех, кто хотел держать ревизора в узде.

Как знать, при каких обстоятельствах погиб его предшественник, но одно вполне очевидно: насколько ловко эта смерть превращена в инструмент воздействия. Страх почти всегда разрастается быстро и парализует волю, его можно подкармливать и направлять.

Однако мне нужна была подпись под документом, и потому я перевёл взгляд снова на свой лист и молча довёл перо до последней строки. Перечитал написанное.

— Вы правы, — сказал я, пододвигая лист к Алексею. — Изложить лучше мягче, чем я задумывал поначалу. Прошу вас поставить свою подпись.

Алексей Михайлович склонился над бумагой и, шевеля губами, негромко прочёл написанное. Облизал пересохшие губы. Потом кивнул.

— Вы правы… в таких выражениях это можно подписать. Хорошо, что вы меня услышали.

Ревизор взял перо, и я заметил, как оно на миг дрогнуло в его пальцах. Он боялся, что после этого росчерка уже не будет ему пути назад. Но чёрная черта легла на лист ровно, как положено чиновничьей подписи. А вместе с ней словно захлопнулась дверь, за которой оставалась вся его прежняя нерешительность.

— Теперь отступать некуда, — негромко пояснил я. — Либо вы ревизор, либо же лишь безгласая закорючка.

Алексей медленно выдохнул, принимая сказанное как должное. Аккуратно сложил газету, убрал её снова к себе и устало потер виски.

— Что ж, тогда отдыхайте, Сергей Иванович, — сказал он немного спокойнее. — Завтра мы с вами отправимся к господину Голощапову и вручим ему официальный запрос.

В голосе ревизора всё ещё звучала тревога.

— Обязательно лягу, сразу после вас, — заверил я.

Ревизор быстро устроился на кровати, отвернувшись к стене, совершенно измученный минувшим днем. Через несколько минут его дыхание выровнялось, Алексей стал проваливаться в сон. Вскоре по комнате уже разнёсся храп.

Я ещё некоторое время сидел за столом, глядя на подписанный лист при свете свечи. Я хорошо понимал, что утро принесёт нам не просто разговор с городским головой. Это будет начало куда более жёсткой и опасной игры.

Я подождал немного, прислушиваясь к ночной тишине старого дома. Помимо посапывания Алексея, сквозь стены доносилось еле слышное поскрипывание балок и редкий вздох ветра в щели рамы.

Потом я вновь перевёл взгляд на лист, на котором уже стояла подпись ревизора. Под ней оставалось достаточно пустого пространства…

Я, не колеблясь, снова обмакнул перо в чернильницу, чувствуя, как тяжёлая бородка послушно напитывается густой, почти смоляной влагой.

Я дописал строки, выводя медленно и разборчиво: «Прошу зарегистрировать по входящему № немедля». Ниже, чуть отступив, добавил: «Копию сего запроса приобщить к ревизионному делу».

В этих двух коротких фразах было больше силы, чем во всех грозных оборотах, которые можно было бы вставить в сам текст.

Когда я закончил, то перечитал документ целиком. В деловой бумаге здешнего времени важна была не только точность, но и стройность языка. Именно в этом я, человек из иного века, только начинал разбираться, словно ученик, что вынужден осваивать чужую азбуку на ходу.

И в тот миг, когда я отложил перо, перед глазами снова возникло то странное, словно чуть мерцающее наложение поверх реальности, к которому я уже начал понемногу привыкать. Хотя и не доверял ему ни на йоту. Прямо в воздухе проступили сухие, чужие строки, будто выбитые на невидимой дощечке:

[ШТАМП: СРОЧНО]

[ПРАВОВАЯ ФИКСАЦИЯ]

Без регистрации в канцелярии документ силы не имеет.

Риск подмены при передаче через третьих лиц: высокий.

Вмешательства желательно избегать.

Я видел это яснее, чем собственные пальцы на столе, и понимал, что никто, кроме меня, этих слов не замечает. Табличка между тем медленно поблекла и исчезла, словно растворилась в воздухе. А я снова остался один в полутёмной комнате, где пахло воском, старым деревом и чуть кисловатыми чернилами.

Вызвать это явление по своей воле пока не получалось. Штуковина являлась тогда, когда ей было угодно, и уходила, не удосужившись объяснить, по каким законам живёт. Это раздражало меня не меньше, чем любая человеческая хитрость.

Но важнее всего было другое: вмешательства не требуется. Значит, ход событий, который я сейчас запускал, укладывался в некий допустимый для этой системы порядок.

От этой штуковины веяло такой знакомой, холодной равнодушной логикой, что я невольно усмехнулся в темноте. Подобное я видел и в своём веке…

Я аккуратно сложил лист, задул свечу и тоже лёг, позволяя усталости, наконец, одолеть меня.

Каким бы ни был этот невидимый порядок, цель у меня оставалась своя, вполне земная и ясная. И именно ради неё мне была нужна эта бумага в том виде, в котором она была составлена сейчас. Без неё утро могло превратиться в поражение ещё до того, как начнётся.

— Ну что же, Сергей Иванович, я, как вы изволили выразиться, готов к труду и обороне, — сказал ревизор с натянутой бодростью.

Он в третий раз повернулся к мутноватому зеркалу в простенке, поправляя ворот чистой, накрахмаленной рубахи. Ревизор уже успел пригладить волосы, сменить сюртук на более новый, с ещё не лоснящимися локтями. И теперь рассматривал себя с таким тщанием, будто собирался не на официальную службу, а на свидание в доме уездной барышни, где важна каждая складка и блеск каждой пуговицы.

Я считал опрятность необходимой, особенно для человека его положения, но в этой суетливой старательности чувствовалась отнюдь не служебная строгость. Это была попытка спрятать тревогу под внешней щепетильностью, и оттого всё это выглядело нарочито и почти даже жалко.

— Пойдёмте, — произнёс, наконец, Алексей Михайлович, словно поставив точку в собственных колебаниях.

— Пойдёмте, — согласился я, убирая в кожаную папку листы бумаги, перья и складную песочницу для подсушивания чернил.

Их я уже считал своими постоянными спутниками. Хотя и сам удивлялся, с какой быстротой привыкаю к этим предметам, будто пользовался ими всю жизнь.

Мы спустились по узкой деревянной лестнице с перилами, отполированными руками десятков постояльцев. Вышли из двухэтажного здания гостиницы «Орел», в котором снимали комнаты, прямо на улицу.

В этот момент я впервые увидел город при полном дневном свете, а не сквозь сумерки и огонь свечей. Передо мной открылась картина, к которой я не был готов ни по книгам, ни по обрывочным воспоминаниям прежнего обладателя этого тела.

Широкая, но неровная улица была утоптана до плотности едва ли не бетонной. По ней медленно тащились подводы с высокими колёсами. На обочине стояли низенькие деревянные дома с резными наличниками. Были лавки с вывесками, написанными густой краской, где буквы казались непривычно округлыми и будто тяжёлыми. Я заметил редкие фонари на столбах, ещё ненужные при свете солнца, выглядевшие здесь несколько чужеродно. И быстро представил, как, приставляя к каждому лесенку, их зажигает фонарщик.

Для меня видеть все это было… необычно. Я, как человек, впервые попавший в чужую эпоху, старался теперь же запомнить каждую мелочь. От запаха свежего навоза, хвостом тянувшегося от проехавшей телеги, до криков торговок у хлебной лавки…

Ведь без этих деталей невозможно по-настоящему понять мир, в который я угодил.

И почти сразу же я заметил другое, куда более важное. На нас смотрели. Явно не из праздного любопытства, как на всех приезжих, и даже не завистливо, поскольку одеты мы были хорошо. Смотрели пристально и оценивающе.

Мужик, опершийся на оглоблю, задержал взгляд из-под бровей. А пройдя ещё несколько шагов, я успел увидеть, как он негромко сказал что-то стоявшему рядом приказчику, и тот тоже посмотрел на нас. У лавки двое мещан умолкли, когда мы проходили мимо. А у калитки старуха, делавшая вид, что занята бельём, так и пялилась на ревизора, не поворачивая головы.

Я понимал, что происходит, на уровне инстинкта. Эти здорово потрепанные жизнью люди не хотели ни никаких перемен. Жилось им несладко, и если б и пришло что-то новое, то они не ждали от этого ничего хорошего. А появление в их уезде таких гостей, как мы, добрых новостей и не предвещало.

Здание, к которому мы подошли, было в два этажа из кирпича, с простым, но аккуратным фасадом. Оно выделялось среди приземистой деревянной застройки тяжестью и основательностью.

Над входом висела табличка с надписью «Городская управа», выполненная крупными, тщательно выведенными буквами.

Дверь была дубовая, с массивной латунной ручкой, истёртой до матового блеска.

По обе стороны от входа стояли два городовых в тёмных кафтанах. Оба сделали вид, что не обращают на нас никакого внимания. Однако я видел, как один из них выпрямился, когда ревизор поравнялся с крыльцом.

Мы остановились на мгновение перед ступенями, когда к крыльцу управы подкатила лёгкая дорожная бричка. В глаза бросились аккуратно вычищенные колёса и лаковая рессора. Кучер, ловко сдержав вожжи, помог выйти пассажиру. Из брички с важным видом сошёл Голощапов.