К нам едет… Ревизор!

Глава 7

Мне стало ясно, что даже сам разговор с Голощаповым выбил Алексея Михайловича из колеи сильнее, чем он хотел показать, а теперь ещё это письмо будто обухом по голове пришибло. Он шел по улице с подчеркнутой прямотой, но его кисти заметно подрагивали.

— Вам известно, с какой целью сюда едет ваш отец?

Ревизор вздрогнул, словно я не задал вопрос, а ткнул пальцем прямо в больное. Лицо вмиг побледнело, и он, прикрыв глаза, коснулся тыльной стороной ладони лба.

— Ох… нехорошо мне сделалось… — прошептал он, явно стараясь перевести разговор.

Я выждал короткую паузу, давая ему возможность прийти в себя.

— Вы не от вопроса уходите, Алексей Михайлович, а от ответа. Это разные вещи.

Ревизор открыл глаза, посмотрел на меня взглядом долгим и внимательным. Видимо, решал — насколько далеко ему теперь можно зайти в откровенности.

— Если отец приедет… — он замялся, подбирая слова, — ревизии не будет.

Я кивнул, давая понять, что услышал и понял, хотя вопросов стало лишь больше. Но Алексей, словно желая поскорее прекратить разговор, сказал уже о другом:

— Пожалуй, нам бы лучше поскорей добраться до гостиницы. Вы… вы могли бы найти извозчика?

Хороший вопрос. Черт его знает, где здесь этого извозчика искать… Я огляделся, пытаясь понять, как вообще нынче принято ловить извозчика. Сразу заметил у края площади несколько пролеток, выстроившихся вразнобой.

Подошел ближе. Извозчики сидели на облучках, закутавшись в поношенные армяки. У одного на плечах висела засаленная овчинная шуба, хотя морозы еще не наступили, у второго на голову кое-как была напялена потертая фуражка с выцветшим околышем.

Лошади стояли смирно, опустив головы, пар от ноздрей поднимался легкой дымкой. Одна пролетка была легкая, на тонких рессорах, с деревянным кузовом, обитым потемневшей кожей. Друга уже тяжелее, имела широкие полозья вместо колес, хотя снега еще видно не было. Я не сразу понял, что это просто старая зимняя повозка, приспособленная кое-как под позднюю осень.

Я окликнул ближайшего извозчика.

— Эй, братец, до гостиницы «Орел» отвезешь?

Тот повернул голову, смерил меня взглядом, в котором мелькнула привычная оценка. Кто перед ним — барин, чиновник или простой человек? Ну и сразу сделал подсчёт в уме, сколько с такого можно взять. Он сплюнул в сторону, подтянул поводья и ответил с ленивой протяжкой:

— Отвезти-то можно, отчего ж не отвезти. Только дорога нынче дрянная, да и лошадка немолодая… Рубль серебром будет.

Я внутренне усмехнулся, потому что даже без точного знания здешних цен чувствовал, что мужик накрутил с запасом. Явно рассчитывая на то, что «для бар» можно запросить больше. Два века прошло, а торг с перевозчиком не изменился. Слова стали другими, а суть осталась той же.

— Рубль — это много, — я пожал плечами. — За такую дорогу полтинник в самый раз.

Извозчик прищурился недовольно.

— Полтинник? Да вы, сударь, видно, шутить изволите. За полтинник я и с места не тронусь.

— Ну, не хотите, как хотите, — ответил я так же спокойно. — Время у нас есть, да и извозчиков тут достаточно.

Я нарочно оглянулся на остальных, и он это заметил. Во взгляде мужика мелькнуло сомнение, он поерзал на облучке, потом буркнул:

— Ну, ладно… семьдесят пять копеек. И то только из уважения.

Я сделал вид, будто раздумываю, затем покачал головой.

— Шестьдесят. И поедешь быстро, потому что человеку худо.

Извозчик взглянул на Алексея Михайловича, который стоял чуть поодаль, держась за стену и, видимо, понял, что торг дальше затягивать невыгодно. Махнул рукой.

— Ладно уж, садитесь. Домчим с ветерком.

Я помог ревизору подняться в пролетку, поддержал его под локоть, чувствуя, как он старается не показать слабости. Однако силы явно оставляли его. Усадив его осторожно, сам я устроился рядом.

— Трогай. И не тяни, братец, — бросил я извозчику.

Тот щелкнул кнутом над лошадиной спиной, подгоняя усталую конягу. Повозка дернулась с места и покатилась по неровной мостовой.

Глядя на проплывающие мимо лавки, заборы и серые фасады домов, я остро чувствовал одновременно и странность этого мира, и его пугающую, плотную реальность… Каждая мелочь, от скрипа колес до запаха конского пота, была отнюдь не декорацией, а частью жизни, в которую мне теперь предстояло вживаться.

Ехали молча. Алексей Михайлович сидел, опустив голову, одной рукой придерживая край сюртука, другой схватившись за борт пролетки. Я видел, что ему не только дурно телом, он до крайности обескуражен.

Лошадь мерно переступала по неровным доскам мостовой, рессоры поскрипывали. Наконец, ревизор тяжело вздохнул, и, не поднимая на меня глаз, заговорил:

— Вы у меня спрашивали… насчет отца…

Он будто собирался с силами, чтобы продолжить.

Но не успел произнести следующего слова, как коляску вдруг резко дернуло в сторону. Все произошло в одно мгновение: сначала послышался глухой треск, словно ломали сырую доску. Потом пролетка резко накренилась, и мы оба, не удержавшись, подались вперед.

Я успел инстинктивно схватить Алексея Михайловича за плечо и притянуть к себе, и тем самым удержал его, дабы он не вылетел через край. Еще секунда — и колесо, провалившееся в гнилую доску моста, с сухим хрустом переломилось, словно спичка. Вся повозка дернулась и встала.

Лошадь испуганно всхрапнула, задрала голову, дернула удила. Только резкий окрик извозчика да его натянутые поводья удержали её от того, чтобы рвануться в сторону.

Сердце у меня стучало где-то в горле, а у ревизора широко распахнулись глаза. В них застыло осознание того, насколько близко он только что оказался к серьезной беде. Он несколько раз судорожно вдохнул, словно проверяя, жив ли вообще, потом посмотрел на меня, и во взгляде повис немой вопрос: «Что это было?».

— Да что ты будешь делать… — послышался голос извозчика.

Дальше ехать было уже невозможно. Одно колесо повисло в воздухе, а ось перекосилась. Лошадь продолжала нервно переступать, будто чувствовала неладное. Сама пролетка выглядела так, словно любой следующий толчок мог разнести ее в доски и щепки.

Мы выбрались наружу, я снова поддержал Алексея Михайловича под руку, потому что ноги у него еще плохо слушались. Вместе с ним спустился на мостовую.

Извозчик стоял чуть поодаль, схватившись обеими руками за голову, и глядел на свою покалеченную повозку. Глядел, будто перед ним было не сломанное колесо, а погибший родственник. Все же для него это было не просто средство передвижения, а весь его хлеб.

— Пропала пролетка… птица моя… — сдавленно пробормотал он. — Да что ж это за напасть такая…

Алексей Михайлович огляделся, потом посмотрел на доски моста и на сломанное колесо. В его лице мелькнуло что-то похожее на догадку, смешанную с тревогой.

— Это… это же не покушение? — спросил он негромко, будто опасаясь, что само слово может навлечь беду.

Я медленно покачал головой.

— Нет, Алексей Михайлович, это не покушение. Это куда хуже. Это самый обыкновенный произвол, который мы с вами и должны пресекать.

Я подошел к пролому и присел, осматривая доску. Сверху она выглядела новёхонькой, даже следы рубанка еще угадывались. А вот снизу, где ее не видел ни один прохожий, древесина рассыпалась от прикосновения, превращаясь в темную труху. Я постучал по краю ногтем, и кусок отвалился сам.

— Посмотрите, — сказал я, показывая ревизору. — Сверху — как по учебнику, снизу только выгнившая пустота.

Ревизор долго молчал, глядя на это место.

— Я это зафиксирую, — сказал он твердо.

Извозчик же всё ходил вокруг своей покалеченной пролетки, трогал спицы, наклонялся к сломанной оси. Он словно надеялся, что если посмотреть внимательнее, то все это вдруг окажется дурным сном.

Не оказалось.

Дойдя, видно, в мыслях до этой точки, мужик с силой пнул уцелевшее колесо и зло выдохнул:

— Чинили, говорили… В бумагах у них всё поправлено, всё принято… — он махнул рукой в сердцах. — Сил никаких нет. Кто теперь мне чинить станет, а? Кто кормить будет, ежели я без ходу?

В голосе мужика сквозила усталость и отчаяние. Он знал, что остался с бедой один на один.

Я видел, как у ревизора дрогнули губы. Алексей нахмурился, но промолчал. Я же вытащил деньги и вручил их извозчику. Да, копейки, по сравнению с теми затратами, что ему теперь предстоят. Но всё же.

— Держи, любезный, — проговорил я, стараясь одним тоном немного его успокоить.

— Благодарствуйте, — пробормотал он, то ли не веря, то ли не совсем понимая, что это я ему даю.

Мы уже сделали несколько шагов прочь от моста, когда извозчик поспешно догнал нас, спотыкаясь о неровности настила. Запыхавшись, он заговорил торопливо, будто боялся, что сейчас мы уйдем и больше не будет и шанса высказаться.

— Простите, барин… не хотел я, не виноват… только ведь и вправду чинили, сколько разговоров было, сколько раз говорили, что пробоину заделали…

Он замялся, потом неожиданно опустился на колени прямо на грязные доски, от отчаяния.

— Вы бы порядок навели, — вырвалось у него. — Я ж знаю, господа проверяющие, за тем вы сюда и приехали. Помогите… сил нету больше.

Я шагнул к нему раньше, чем ревизор успел что-то сказать, и, взяв мужика под локоть, заставил подняться. Ни к чему было ему ещё унижаться перед нами.

— Вставай, — сказал я тихо. — Твоей вины тут нет.

Извозчик поднялся, тяжело дыша, а ревизор, постояв мгновение, заверил:

— Всё в порядке. Я… я сделаю всё возможное. Обещаю вам.

Я взглянул на Алексея. Затем повернулся к мужику и задал вопрос, который был важнее любых общих обещаний:

— Скажи, любезный, кто именно чинил мост? Кто принимал работу? У кого расписка, ведомость? Может, слышал?

Мужик почесал затылок, вспоминая.

— Купеческий гласный Фролов распоряжался, — сказал он. — А бумагу принимал писарь его Мерз… то бишь Морз…

— Мерзликин, — поправил я.

— Он самый! — выпалил извозчик. — Я сам видел, как подпись ставил.

Понятно.

Не успели отъехать от управы, как стали всплывать уже знакомые имена.

Я запомнил имена и чины. Перед нами был первый живой свидетель, и я отчетливо понимал, что такие люди в подобных историях нередко имеют свойство исчезать. Стоит только кому-то наверху узнать, что они слишком много видели и слишком прямо говорили.

Поэтому я объяснил извозчику, как связаться с нами, на тот случай если что-то пойдёт не так. Мужик покивал, запоминая.

— Господа хорошие, дай бог вам здоровья…

Дальше оставаться у моста было бессмысленно. Мы распрощались с извозчиком, и он еще долго стоял, глядя нам вслед и теребя в руках монету. А мы с Алексеем Михайловичем пошли пешком в сторону гостиницы.

Дорога шла между кривых заборов и покосившихся изб. Местами утопала в грязи так, что сапоги прилипали к земле с неприятным чавканьем. Я видел, как у обочины застряла телега с мешками, а двое мужиков беззлобно ругались, пытаясь вытолкнуть ее на твердое место.

— Подати дерут, а дороги — как после потопа, — бросил один, проходя мимо, и не подозревая, что его слова слышат те, кому они адресованы не были, но как раз должны были бы дойти.

Чуть дальше, у лавки, спорили двое, и один говорил другому, что на весах у купца гири «с подвесом», потому и недовешивают.

— Только жаловаться некуда, ибо в управе у него свои люди, — цедил он.

Эти обрывки разговоров ложились один на другой, как та самая грязь на дороге. А заодно создавали ощущение, что весь уезд живет в одном и том же противоречии. На бумаге здесь был порядок, а в жизни сплошная трясина.

Алексей Михайлович, раз уж пришлось пройтись, немного продышался и обрёл силы. Он шел рядом уже без всякой моей помощи, и я видел, как у него напряглась челюсть и побелели костяшки пальцев, сжатых в кулак.

— Ведь если уж берут… если уж хватают казенные деньги, так хотя бы делали бы, чтоб люди не страдали. Чтоб мосты не проваливались… чтобы до такого не доходило.

В этих словах я слышал подавленную злость. Алексей только начинал понимать масштаб беды и от этого чувствовал себя одновременно виноватым и бессильным.

— Как так, — продолжил он, — чтобы в мосту дыра… А ведь так и весь мост обрушиться может. И кого тогда завалит? Мужика с телегой, бабу с ребенком, солдата проезжего… Да кого угодно.

Видел я и другое — ревизор, вроде, и шёл, но с каждым шагом заметно медленнее. Переоценил я его силы, да и он сам храбрился, но внутри у него словно что-то надломилось. Алексей тяжело переводил дыхание, хмурился, и я понимал, что нужно что-то делать.

— Когда я в первый день сюда приезжал… всё ведь было иначе, — шептал он. — Мне показывали все, как на смотре. Возили по лучшим улицам, в лавки заводили. Я в училище бывал, в богадельне и даже на склад хлебный заглядывал. Везде ведь было чисто, порядок… Сам видел! Я тогда и поверил, что тут всё идет как должно.

Алексей горько усмехнулся.

— А теперь вижу… это была одна сплошная праздничная обертка. Сняли… и под ней гниль, как под той доской на мосту.

Я слушал его и думал о том, что подобные картины мне были слишком хорошо знакомы, пусть и из совсем другого времени. И там, и здесь высокие делегации водили по заранее приготовленному маршруту. На нем фасады белили в спешке, вывески меняли на новые, траву подравнивали, а порой и красили. Лишь бы взгляд не зацепился за лишнюю деталь, ложился бы себе по верхам да утекал вдаль.

Вот только за пределами этого пути жизнь оставалась другой. И до нее никому не было дела, потому что главное — чтобы выглядел благополучно отчет, а не сама реальность.

— При таком порядке, — продолжал Алексей Михайлович, все больше ожесточаясь и дыша тяжело, — недолго и до настоящей беды дойти. Сегодня колесо сломалось, завтра телега перевернется, послезавтра мост рухнет целиком… а потом все разведут руками и скажут, что не ведали, не знали.

Впрочем, в чём-то этот гнев ему и помого — вот мы уже дошли до гостиницы — двухэтажного домишки, окруженного избами на курьих ножках.

И я, видя, что ревизору становится хуже, взял его под локоть. Чуть поддерживая, повел внутрь.

Хозяин, дородный мужик с обветренным лицом, бросил на нас любопытный взгляд. Я коротко кивнул ему и в сторону, давая понять, что сейчас не до разговоров. Мужик, видно, понял, потому что лишь отступил в сторону, пропуская нас к лестнице.

В комнате я первым делом запер дверь на щеколду. На мгновение прислушался к коридору, чтобы убедиться, что за нами никто не следует. Только после подвел Алексея Михайловича к кровати и помог ему лечь, потому что ноги его уже почти не держали.

Ревизор лежал бледный, с закрытыми глазами, и я подал ему кувшин с водой. Следом намочил платок и приложил к его лбу.

— У меня там капли в саквояже, пузырек… — попросил Алексей.

Я, как мог поскорее, достал капли и помог отмерить несколько в ложку. Слабость у ревизора была такой, что он едва удерживал руку.

— Дохтура бы… — прошептал он, наконец, но тут же открыл глаза и покачал головой, словно сам себя одернул. — Нет, не стоит. Доверия тут никому нет. Позову его, увидит мое состояние, а к вечеру уже подадут, что я слаб рассудком, что нервы расстроены и я к службе негоден… и тогда ревизии конец, и делу нашему тоже.

Он замолчал, глядя в потолок, собираясь с силами. Потом повернул ко мне голову.

— Вы спрашивали, почему я так опасаюсь, что приедет отец, — прошептал он. — А потому, что отец… он на всё это закроет глаза. Не потому, что у него нет силы или власти всё пресечь, нет… у него достаточно и того, и другого. А потому что…

Алексей запнулся и долго молчал, решаясь произнести то, что было для него, видимо самым унизительным признанием. Наконец, Алексей тяжело вздохнул и на выдохе выдал все без прикрас:

— Вы понимаете, что если всерьёз начать всё это вскрывать, ничего кроме лишних проблем не будет.

Я понял его сразу, логика эта была слишком знакомой. Такую будто передали по наследству сквозь десятилетия и поколения. Тронешь гнойник — и весь гной пойдёт не на тех, кто его породил, а на того, кто осмелился вскрыть оболочку. Тебя сделают крайним, выставят виноватым, на тебя же переложат все последствия. А сама система, будто живой организм, выживет, отторгнув того, кто попытался нарушить её покой.

— Я даже представить боюсь, что творится в тех местах, которые мне не показывали во время той… экскурсии в первый день, — продолжил Алексей Михайлович.

Я не отвечал, пока что молча слушал его откровения.

— А ведь, если полезть, то скажут, что я самовольничаю и превышаю полномочия. Подложат бумаги такие, что и не разберешь, где правда. А если станет совсем тесно, — он кашлянул в кулак, — пустят слух, будто я вымогаю и деньги тяну, а не ради службы всё это затеял.

Я не стал сочувствовать Алексею. Не мы такие — жизнь такая, в выбранной профессии. Знаем, слышали.

— Значит, начинать надо снизу, — заверил я. — И идти надо не в лоб. Оттуда, где они не ждут удара.

Ревизор задумался над моими словами.

— Снизу? И что же вы предлагаете, Сергей Иванович? — спросил он.

— Вы остаетесь здесь, — сказал я. — Отдыхаете, приходите в себя и не показываетесь лишний раз. А я пройду город без чиновничьего ценза, куда глядеть, а куда не надо, и управских проводников. Иным словом, не по заранее приготовленным маршрутам, а почти так же, как мы вот теперь с вами шагали. Посмотрю, как на самом деле живет уезд. Только так можно понять, где искать нитку, за которую стоит тянуть.

Алексей аж приподнялся на подушке и посмотрел на меня с явной тревогой.

— А если вас узнают? Если догадаются, кто вы и зачем здесь?

Я не стал его успокаивать пустыми словами, потому что опасность действительно была реальной, и он имел право знать это.

— Меня ведь можно вытолкать, если что, — невозмутимо ответил я. — Я менее удобная цель, чем вы. На меня проще надавить и проще выставить за дверь, а вас — нет. Но без этой информации мы с вами будем действовать вслепую. Ну а ревизор — это лучший подарок для тех, кого мы собираемся проверять.

Алексей снова задумался.

— Хорошо, — сказал он. — Только… прошу вас, Сергей Иванович, будьте осторожны. Не берите у них ничего, даже если будут предлагать, и не заходите никуда… что бы ни случилось.

— Понял, — ответил я.

— Хорошо, — повторил ревизор. — Я… я пока попробую вздремнуть. Всё это, признаться, отнимает слишком много сил.

Я поправил на нем одеяло, убедился, что вода и платок под рукой. Закончив, направился к двери и вышел из комнаты.

Спустился по лестнице, ступени которой были истёрты до гладкости тысячами ног. Толкнул тяжёлую дверь и вышел во двор. Здесь под навесом сушились охапки соломы, у стены стояли телеги, а у корыта лениво жевала сено гнедая лошадь, привязанная к кольцу в бревне.

Солнце уже клонилось к закату, и город выглядел обманчиво мирным. Разносились в отдалении крики детей, на улице скрипели колёса. И если бы не то, что я уже видел и слышал за этот день, можно было бы поверить, будто здесь всё и впрямь идёт своим чередом.

— Господин Хорошев… — послышался голос сзади сзади, когда я уже сделал несколько шагов к воротам.